— Что? — Дэвид Грерсон сделал два шага назад и склонил голову набок. — Таннер, я не разговаривал с твоей мамой с прошлого воскресенья. Я навещал своего прихожанина.
— И Марни?
Дэвид пожал плечами и улыбнулся:
— Я всегда захожу помолиться с ней, когда бываю здесь.
— Зачем? — Таннер сунул руки в карманы. — Ее мозг мертв. Она тебя не услышит.
— Может и нет, но Бог прекрасно слышит.
— Значит, Он не слушает. Тут столько молятся, что моя сестра уже много недель назад должна была вскочить с кровати и выйти отсюда.
— Таннер. — Лицо Дэвида смягчилось. — Подождать тебя? Можем потом пообедать.
— Чтобы ты мне все уши прожужжал о том, что такова Божья воля, хотим мы того или нет, и мы должны принять ее, потому что Он лучше знает, и что еще? Ах да, это не моя вина. Вы все любите об этом упоминать.
Дэвид застегнул молнию своей бежевой ветровки и посмотрел на парковку:
— Вообще-то, я надеялся поболтать про цыпочек и баскетбол.
— Точняк. — Таннер едва не улыбнулся. — Только я вроде как занят. Сегодня праздник урожая.
— Ага. И я знаю, что до начала тебе там нечего делать. Приказ Хэла. Какая следующая отмазка?
Таннер отвел взгляд. Горе сдавило горло, мешая говорить. Приезд сюда каким-то образом выбил пробку, которой он так плотно заткнул бутылку со своими эмоциями. Минуту он сопротивлялся, но все-таки сдался.
— Чувак...
Дэвид был его лучшим другом с четвертого класса. Они играли вместе почти во всех командах. Вместе ездили в лагерь. Вместе собирали виноград. Вместе пришли к вере.
Вера Дэвида укрепилась. А Таннер... ну, его вера взяла паузу. Но это не пошатнуло их дружбу. После аварии с Марни Дэвид всегда был рядом, хотел этого Таннер или нет.
В горле запершило, на глаза навернулись слезы. Таннер сглотнул:
— Не думаю, что смогу.
Друг кивнул.
— Знаю. Но ты сможешь. — Дэвид закинул руку ему на плечи и развернул к дверям. — Мы сделаем это вместе.
Через некоторое время Дэвид оставил Таннера наедине с Марни.
Таннер почти не заметил, как друг выскользнул за дверь. Как только он вошел в палату Марни, стало трудно дышать. Трудно видеть.
Бледно-голубые стены маленькой, удобной, но стерильной палаты давили на него. На полочке напротив кровати были расставлены мягкие мишки и бесчисленные открытки, письма от детей и аккуратно раскрашенные рисунки Джени были приколоты к пробковой доске.
Первые пару недель постоянно приносили цветы. Через месяц перестали. Пару недель назад прекратились открытки. Прекратились звонки от доброжелателей с вопросами, могут ли они помочь хоть чем-нибудь.
Ничем.
Таннер стоял в ногах кровати и смотрел на сестру, надеясь, что она каким-то образом проснется и велит ему прекратить сверлить ее взглядом, как бывало в детстве.
В день после аварии явился их отец. Конечно, извинялся за Рэнса, объяснял, почему тот не смог приехать, спрашивал, не присмотрят ли они за детьми? Таннер чуть не взорвался. А кто, по его мнению, присматривал за детьми последние несколько лет, когда Марни переставала принимать лекарства, пропадала на несколько дней?
Она выглядела в точности так, какой он видел ее в последний раз. Тот визит вынул из него всю душу, так что он поклялся никогда не возвращаться. В тот день врач беседовал с ними, показывал последние анализы, сообщил им жестокую правду и спросил, готовы ли они принять решение.
Они не были готовы. С тех пор прошло два месяца. Таннер подумал, не слишком ли давит на маму, затягивая. Но он цеплялся за надежду, желая, как теперь понимал, невозможного.