Дневник из преисподней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— И кем я была в ваших грезах, милорд? — Вопрос вырвался неожиданно, подстегнутый накопившимися страхом и напряжением, которые я не могла больше сдерживать.

Умение ожидать и терпение никогда не входили в перечень моих добродетелей, но милорд мог ожидать годами и был способен на колоссальное терпение и выдержку, овладевая своими эмоциями без видимых усилий, хотя кто знает, чего ему это стоило.

Мой вопрос мгновенно вернул его в привычное состояние невозмутимости и он кивнул мне:

— А кем вы предпочли бы стать? — Милорд перешел на вы и это было плохим знаком.

Мне пришлось предпринять определенные усилия, чтобы не высказать вслух все свои мысли, но сложившаяся ситуация была слишком серьезной и мой неуместный сарказм мог только усугубить ее. В глубине души я чувствовала, что милорд уже принял решение, но никак не решается на последний шаг, способный сжечь за собой все мосты. В этом мы с ним похожи: всегда оставляем для себя возможность вернуться к предыдущей странице и переписать ее заново, а не начинать новую главу. Но для милорда важными были не только собственные поступки, но и мое отношение к ним, а также мое отношение к нему самому. Его же внимание ко мне было просто всеобъемлющим. Милорд влиял на меня независимо от моих желаний, и это влияние заставило проглотить все возможные варианты ответов, промелькнувшие в голове. Не могла же я ответить ему, что предпочла бы находиться отсюда за миллионы световых лет, где-нибудь в другой жизни, в другом времени, в ином измерении, по возможности не в собственном человеческом обличье, так легко узнаваемом. Я многое отдала бы за исполнение этого желания…

Вообще последние годы моей жизни напоминали мне плохо написанную пьесу, читать которую уже не хватает сил. Только из чувства упрямства я пыталась дочитать ее до конца, перескакивая через целые абзацы. Играть же ее на сцене было сущим наказанием, ибо данную пьесу можно было только играть, но не жить ею и жизнью ее героев.

И я и милорд играли уже давно — каждый свою роль, не отступая ни на шаг от неизвестно кем написанного сценария. Вся моя жизнь казалась мне сном: очень ярким, отчетливым, даже детальным, но все-таки сном. И сейчас рядом с милордом, согретая солнечным светом и теплом, под нежно-голубым небом, среди изумрудных деревьев и цветочных клумб я ощущала, как жизнь убегает от меня маленькими бусинками росы, испаряющейся под лучами огненно-рыжего солнца. Стремительные секунды сокращали время — мое время, и мир вокруг меня становился все более нереальным.

На краю жизни я боялась заглянуть в открывавшуюся бездну, потому что на дне ее пряталась боль. Боли было так много, что любое мое воспоминание начиналось с нее и заканчивалось ею. И милорд снова и снова возвращал меня из снов этой жизни к действительности, где реальной была только боль. Я ненавидела его за это, а он охотился за моей душой силками страха и искушения, подавляя волю, лишая достоинства, вызывая трепет.

Но сейчас его вопрос не был праздным или я ничего не понимаю в этой жизни. Он снова решил сыграть со мной в старую игру, придуманную когда-то вместе со своим братом, и он предлагал мне роль, которая стала бы последней. Мне было очень страшно и холодно…

Милорд не мог знать того, что знало мое сердце. Он просто не мог знать, кто дорог мне настолько, что вправе претендовать даже на мою жизнь, потому что все остальное уже принадлежит ему. Я скрывала свои чувства от милорда, потому что жизнь Алекса зависела от этого. Я даже думать о нем боялась в присутствии милорда, хотя Алекс всегда был со мною — в моих мыслях и в моих чувствах. Последние четыре года наши дороги не пересекались, потому что не пересекались наши миры, но разве мы стали от этого дальше, и разве можно разлюбить из-за расстояния, разделяющего двоих?

Алекс был частью меня самой. Без него в моем сердце поселилась пустота. Даже когда он покинул меня, его любовь, как и моя, не могли существовать друг без друга. Я не видела его нежных глаз, не слышала голоса, не ощущала прикосновения губ и глубоко в себе похоронила боль от разлуки, не доверяя ни сердцу, ни разуму ключей от своих чувств. Любовь поселилась в моих воспоминаниях, скрытая от реальности и чужих глаз. Ее безмятежность и беззащитность требовали этого, но я всегда понимала, какой сильной была наша любовь. Наши с Алексом чувства изменили саму историю, чуть не уничтожили нас обоих, но это не имело значения, потому что любовь Алекса подарила мне свет, разогнавший кромешную тьму, затаившуюся в самих темных уголках моей души. Она позволила мне выжить, позволила продолжить свою жизнь, вселила надежду и не дала тьме поглотить последние крупицы света, оставшиеся во мне…

Иногда я думаю о том, сколь огромной является власть, дарованная любви небесами. Все в этом мире меняется, сами люди меняются, как и времена, текущие в потоке истории. Только любовь остается такой же сильной и ее сила не подвержена никаким изменениям. Но, обладая силой, она не делает нас сильнее, ибо разрушает прочный панцирь наших сердец, и мы становимся уязвимыми перед опасностью внешнего мира и своими врагами. Любовь — это оружие, способное уничтожить нас изнутри, обречь на страдания, и наши враги используют ее силу против нас.

Любовь не только разрушает оковы наших сердец и убивает наше одиночество, она усиливает боль от обиды, предательства, неудачи. Она пугает людей, потому что, поселившись в их сердцах, открывает правду — некую высшую истину, уничтожающую все старые представления о мире и о себе. И в этом смысле любовь не только ранит нас, она нас убивает, и даже время не способно излечить раны, нанесенные обнаженному сердцу.

Любовь меняет нас, а тех, кто способен на истинную любовь — вечную и бессмертную, не просто меняет, а возрождает заново. Такой человек похож на бабочку, покидающую кокон. Он все еще живет в этом мире, но становится совершенно иным существом, не имеющим ничего общего со всеми остальными гусеницами — людьми, чьи сердца не испытали подобной любви.

И все же — это огромная редкость встретить человека, родившегося заново. Такие люди притягивают к себе. Счастье в их обнаженных сердцах вызывает не только ответную радость, но и зависть, и неосознанное желание причинить боль. И извечный вопрос терзает и мучает души людей: «Почему мне недоступна такая любовь?».

Любовь — это не только счастье, но и боль. Она испытывает нас огнем и мечом, раскаленной лавой и обжигающим холодом северных ледников. Любовь — это жизнь и наказание, и я боялась представить себе, кем должна была стать в воображении милорда, в чьих глазах не было ни любви, ни сожаления, ни боли. Кто из нас и чьи грезы готов был растоптать в осеннем саду маленькой и прекрасной Австрии?

Под неотрывным взглядом милорда я ослабела настолько, что почувствовала тошноту, медленно, но верно подступающую к горлу. Вопрос требовал своего разрешения, но стремительность последующих действий не позволила мне выбрать его возможный вариант. Милорд просто схватил мою руку и почти потащил за собой к боковой башне замка, но не в башню, а в подземелье, чей холод убивал даже теплый воздух, проникающий через окна и двери.

Не знаю, как милорд умудрялся видеть в этой кромешной тьме, но он уверенно спускался вниз по ступенькам и вел меня за собой, хотя каждую секунду я рисковала своей шеей, ибо свернуть ее на этих ступеньках было совершенно немудрено. Милорд слишком быстро спускался, а мои глаза еще не привыкли к темноте, и я почему-то не удивилась, когда на одном из поворотов моя нога просто соскользнула, увлекая за собой в свободное падение, окончившееся в объятиях милорда, чья реакция всегда была выше всяких похвал.

То ли темнота, то ли сильное напряжение, присутствовавшее с самого начала нашей встречи, сыграли свою роль. Губы милорда жаждали поцелуя и похитили его у меня, и прошептали мое имя, а руки прижали к себе мое тело, словно ценную добычу, которую кто-то пожелал отнять. И я неожиданно подумала об объятиях смерти, но не любви — слишком холодными были его губы и не было в них жизни.

Милорд сжимал меня в своих крепких объятиях, но я знала, что это не любовь. Так сжимают любимую игрушку, которую кто-то пытается забрать, или очень дорогое украшение, с которым невозможно расстаться. Милорд часто говорил мне о желании обладать, но почти никогда о настоящей любви. И сейчас в темноте я слышала только биение его сердца и шум дыхания, чувствовала запах одеколона и тепло его тела.

Я не шевелилась, ибо знала, что милорд возьмет себя в руки сразу же, как испарится этот секундный порыв, минутная слабость, если можно назвать это слабостью, а я снова буду делать вид, что ничего не произошло. Но сценарий на этот раз изменился, хотя слова остались прежние:

— Ты можешь еще передумать. Есть время, оно всегда было у тебя. Я не хочу делать того, что должен. Скажи «да», и никто не умрет, Лиина! — Он встряхнул меня за плечи и в темноте я увидела страстное желание в его глазах, испаряющее последние капли его человечности.

Я с трудом устояла перед собственным страхом и жаждой милорда, которую он больше не скрывал. Желание обладать было не просто желанием, а нечто большим — он хотел владеть не только моей душой, но целым миром, к которому не мог приблизиться отчасти из-за меня и моих друзей. Я была ключом, открывающим двери к власти, столь неограниченной, что народы и страны целого мира могли оказаться у ног милорда. И не я затеяла в свое время эту игру. Меня втянули в нее, не оставив выбора. Мне даже подарили определенную власть и ответственность. А затем предложили разделить с милордом целый мир или умереть…

У меня был выбор, но я не сделала его, вернее, не смогла его сделать, ибо власть никогда не была моей целью и не являлась смыслом моего существования. Я не могу отрицать ее силу и значение, ибо власть притягивает нас больше, чем рубины и изумруды, потому что стоит дороже всех сокровищ на земле. Возможно, обладая властью, мы сможем обладать и теми сокровищами, что притягивают нас. Так что первично, а что вторично?

Но я никогда не верила в то, что власть портит людей. Напротив, только испорченные люди тянутся к власти. Не знаю, я ли это сказала, или кто-то другой, но подмечено очень тонко и верно. Власть дарует возможность человеку реализовать самого себя и ощутить собственную значимость. Вот только людям, имеющим вполне самостоятельное значение, не требуется власти для осознания себя таковыми.

Стремлению к власти можно посвятить целый трактат и даже не один. О ней написаны тысячи книг, но люди их почти не читают. Поэтому мы заслуживаем тех правителей, что правят нами и миром, в котором мы живем. Возможно, поэтому я заслужила встречу с милордом, ибо желала лишь тихой и неприметной жизни вдали от людей, словно самыми сокровенными желаниями моей души был вечный покой для нее и полное одиночество.

Политическая игра, затеянная милордом и его кровным братом — принцем Дэниэлем, одновременно навязала мне новые правила жизни и лишила старых желаний. Я не могла ответить милорду «да» и дело было не только в том, кто должен править, даже не в том, кто сумеет победить или выжить в этой игре. За моим «да» были жизни самых близких мне людей, ставших для меня семьей в другом мире, и жизни воинов, преданных и верных принцу Дэниэлю, — правителю огромной и прекрасной страны, ставшей моей родиной на целых пятнадцать лет. Дэниэль готов был бороться с милордом и его армией до самого конца, и я не могла предать ни его, ни саму себя…

Все было очень и очень сложно, так что неудивительно, что у нас обоих в один прекрасный день просто сдали нервы. Меня захотели не просто убить, а уничтожить, как личность. Я захотела сбежать, не в силах побороть свой страх, и в итоге вернулась в свой мир, подтвердив странное пророчество о своей неуязвимости, в которое никогда не верила, потому что я смертна, как и все на земле.

Прижимаясь к груди милорда, слушая биение его сердца, я думала о том, как прекратится биение моего собственного сердца. И мне кажется сейчас, что я смирилась с дальнейшей судьбой именно там — на ступенях бесконечной лестницы, ведущей во тьму, которая была так близка моему сердцу…

В далеком прошлом наши отношения с милордом почти уничтожили меня, и мысли мои наполнялись тьмой, затаившейся в глазах милорда. Я причиняла боль и несла смерть, но я не могла позволить бездне снова овладеть собой. Вот почему я ничего не ответила на его предложение, и ступеньки снова замелькали перед моими глазами, уже различавшими их в этой кромешной темноте.