– В Рэнби.
Словно пощечина.
– В тюрьме Рэнби?
Она бессовестно кивнула. Все хуже и хуже. Я сидел там, и мне казалось, что я падаю. Самым натуральным образом лечу в бездну.
Мой желудок сжался. В груди забилась паника.
– Эндрю Харт.
Я прошептал это вслух, я увидел это имя так, как видел его тогда, в газетных заголовках. И эти глаза, которые я знал лучше, чем его лицо, глядевшее на меня с фотографии. Имя кружило вокруг меня. Мне нужно было выйти, мне нужно было убраться из этого злого домишки.
– Вы были там, правда? – спросил я ее. – В суде?
Затуманенный водкой взгляд ничего не выражал.
– Вы, жалкая женщина! – закричал я и ощутил короткую, но острую вспышку головной боли. – Вы были там. В суде.
Ее улыбка погасла.
– Ты кто такой? Эй, не смей так со мной разговаривать, ты, псих! Пшел с моего… дома!
Я встал и медленно произнес:
– Велите своему сыну держаться подальше от моей дочери. Велите ему не приближаться к ней. Велите ему…
На меня опускалась тьма. Я снова терял контроль над собой, и еще оно воспоминание Рубена вспыхнуло в моем сознании.
Я входил с Денни в его дом. Стоило перешагнуть порог, и я учуял запах рвоты.
– Мам? – позвал Денни.
Мы положили рюкзаки и прошли в гостиную.
– Мам!
Из кухни слышались звуки радио.
– Мам!
Она валялась на диване, словно кто-то ее просто швырнул. Денни потряс ее.
– Мам, просыпайся, просыпайся.
Он заглянул в пакет, из которого шел сладковатый смрад. На ковре тоже было пятно – она не попала в пакет. Две пустых бутылки из-под водки валялись под джинсовой курткой.
– Мам, проснись!
Ее зрачки задвигались под веками, словно вылупляющиеся существа.
Сперва ничего не происходило, только звучало радио.
Потом она рассмеялась с закрытыми глазами, а Денни повернулся ко мне, к Рубену, и сказал: «Извини».
– Велите ему… – я не мог закончить фразу. – Отстань, – прошептал я. – Рубен, уйди.
Мать Денни смотрела на меня расширившимися трезвеющими глазами. Я развернулся и вышел. Хулиганье пинало мяч возле моей машины, я прогнал их и, игнорируя крики и неприличные жесты, уехал прочь.