— Эй, любезный! Оно тут не для вас построено!
— Так я вижу, что не для меня. Просто простор люблю, чтобы было видно на все четыре стороны, да не абы как, а от рассвета до самой вечерней зари. Ну, и чтобы после — все, какие ни на есть звёзды — на виду, будто ягодки в лукошке неба — одна к одной.
— Ну, а шоры, к примеру, тоже скажешь — не нужны?!
— Так шоры те, оне ж тоже не для всех, а токмо для пугливых лошадей! Как и заборы, — кто сам себя боится, в ночи, либо белым днём, вот и городит ограды с оберегами.
— С какими ещё оберегами?!
— Так не видали, часом, когда, — не то палки с прутьями или кольями в землю воткнуты, а ещё поверх — крендели с загогулинами, углы, да локоны.
— Ну, видывал когда, случалось, а что?
— Да то, что всё это, дабы запутать прохожего, не дать ему вспомнить — чего он тут, куда шёл, зачем!
— Мудрёно…
— Хитро, да глупо. Скрозь глядеть надобно, в самую суть.
— А вот положим, ежели собака злая к дому прибьётся?
— Так ты покорми её, чудак-человек! Она и подобреет!
— Ну, а коли злыдень какой?
— Люди ни с чего злодеями не делаются, от несчастья, да неустроенности, от слабости. Таким тоже помочь надо, прежде, чем рядить его в нелюди. Слухи слухами, а дело-то, оно само по себе идёт…
Так что, мил-человек, ломать тот забор или пущай стоит?
— Не, ты пройди-тко в ту щель, что сделана, а я после досточку-то и прибью. Мало ли что. Места тут глухие, люди мутные, времена неспокойные. Иди, милый, не держи на нас зла… Ты, я погляжу, молодой, да ранний. Нам по нашим законам жить, тебе — по своим.
Путник задорно улыбнулся мужичку, потёр крепкой ладошкой лоб и вздохнул виновато:
— Вот тут какое дело. Не мимо я, а определили к вам на постой. Стану учителем в вашей школе.
— Так нет у нас школы!
— Будет! Раз я пришёл…
Произошло это в 1920 году, тому парнишке недавно исполнилось пятнадцать. Сын регента, высланного из Польши за революционную деятельность, он многих научил стыдиться совести, как Бога, и беречь в себе ту искру, что делает человека человеком.
На помин
Памяти бабушки, которая скончалась во сне
ровно 44 года тому назад
19 февраля 2023 года
Сколько я помню бабушку, не проходило и дня, чтобы она, заварив кипятком сухари, не выносила их на выметенную начисто, свободную тропинку промеж домами и детскими яслями, без опасения, что птиц кто-то побеспокоит. Этой дорогой, под завывания родни и духового оркестра, обычно несли усопших к грузовику, что возил на погост покойников, а посему люди чурались страшного места и старались обойти его стороной.
Когда бабушка, с полной доверху кастрюлей распаренных ломтей хлеба, выходила из дверей, птицы уже смирно поджидали её. Покуда те завтракали, — без суеты, степенно, с достоинством и видимым удовольствием, бабушка стояла чуть в сторонке и казалось, не думала ни о чём, глядя в никуда, глаза же её всякий раз наполнялись слезами, а губы шептали нечто непонятное… Молитва то была или проклятия? — Мне было того не понять по малолетству, а нынче уж и не припомнить.
Из-за ограды яслей за бабушкой сочувственно наблюдал гипсовый, кудрявый ещё Ильич, из кухонного окна — я. Дед, бывало, тоже присматривал за бабушкой, стоя у меня за спиной, но ещё до её возвращения скрывался в спальне, оборвав в сердцах пару петель с занавесок.
Заметив непорядок, бабушка взбиралась на кресло, снимала тяжёлую от пыли ткань, замачивала её в горячей воде с натёртыми хлопьями хозяйственного мыла…
— Ба, ну там же только петельки! Пришить и на место повесить!