Рабы культуры, или Почему наше Я лишь иллюзия: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Люди рассказывают друг другу истории, и эти истории начинают жить своей жизнью. Со временем они складываются в концепции, в коллективные представления, и уже они, эти абстрактные сущности, становятся ориентирами, направляющими человеческое поведение: если о чём-то говорят много и особенно если об этом говорят с придыханием, — то для человека, находящегося в пространстве этих текстов, их содержание приобретает значение ценности. Или как минимум становится тем, о чём также надо говорить много и с придыханием. А главный нюанс в том, что в некоторых случаях всё это пространство текстов, обладая даже поистине колоссальными масштабами, в действительности может не отображать реального положения дел. Вообще никак. Люди начинают говорить о том, о чём принято говорить, или, как минимум, говорить об этом так, как говорить принято (Фуко, 2004, с. 227; Куликова и др., 2015, с.10). И уж, конечно, они начинают умалчивать о том, что противоречит сложившемуся массиву текстов (культуре); возникает то, о чём принято не говорить (Фуко, 1996, с. 51), вследствие чего оно становится одновременно и постыдным (или смешным), так как свидетельствует о неспособности человека соответствовать культурным требованиям.

Так представления о действительности отрываются от самой действительности, а ценностью становится то, о чём принято говорить. Здесь важно именно то, что реальная жизнь людей, обменивающихся культурными текстами, порой может сильно расходиться с содержанием этих текстов. Это ещё один путь возникновения предписаний — культурных категорий, согласно которым всё должно быть. Хотя в действительности всё может происходить совсем наоборот.

Элементарная иллюстрация этого — публичные описания новоиспечённой матерью своего младенца, сопровождаемые высказываниями в духе "моё счастье" или "цветы жизни", хотя на самом деле никаких подобных чувств она может и не испытывать; просто так принято говорить в подобной ситуации. Или сюжет в национальных СМИ в условиях демографического кризиса, где рождение женщиной сразу четверых детей обыгрывается радостным заголовком "Счастья много не бывает", хотя, как известно социологам, рождение каждого следующего ребёнка ведёт семью к черте бедности, да и в целом количество детей напрямую соотносится со снижением уровня счастья (см. об этом дальше). Или пример с молодой девочкой, которая всего через год замужества активно размышляет о разводе, ведь муж уже дважды бил её, да и секс с ним не так част, как ей нужно, и вообще всё плохо, — но при этом в Instagram она регулярно размещает снимки их целующихся с непременным тегом #любовь.

Несовпадение текстов, выражаемых публично, с реальными практиками ведёт к тому, что настоящее положение дел оказывается скрытым от других, погребённым под толщей публичных текстов. Исходя из всего этого, можно разделить знания на те, которые считаются желательными в данной культуре, так как вписываются в её представления, подтверждают их и тем самым стимулируют дальнейшее движение в этом русле, и на те знания, которые оказываются в данной культуре нежелательными, так как противоречат её представлениям о должном и тем самым как бы вскрывают альтернативной пласт реальности, где всё во многом не так, как принято считать (Коллинз, 2004, с. 459).

Если первые знания склонны петь оды сложившейся культуре, то во втором случае они обнаруживают отрицательные её аспекты и даже такие, которые прямо противоречат знаниям первого типа. Таким образом, знания второго типа угрожают знаниям первого, а значит, и самой культуре — они способны расшатать её основание, поставив его под сомнение. Прокультурное знание оказывается наиболее распространённым, так как за его трансляцию отвечает множество механизмов (см. выше "Трансляторы культуры") в том числе и основная масса людей, которые, находясь в пространстве этих прокультурных текстов, сами начинают распространять их между собой.

Контркультурное же знание (содержащее негативную информацию о господствующей культуре либо даже обвиняющее часть прокультурных знаний в фиктивности) оказывается вытеснено на задворки общественного сознания и просто придавлено массивом конкурирующего, но общепринятого прокультурного знания. По причине противостояния между этими двумя типами знаний (и явного преобладания одного из них) можно классифицировать их как доминирующее и доминируемое.

Доминирующее знание — это знание, которое считается "само собой разумеющимся" (Бергер, Лукман, с. 110), широко распространённое, общеизвестное, это первое, что приходит на ум о том или ином явлении почти каждому представителю данной культуры; это то, что принято говорить о чём-либо, а, следовательно, и думать.

Доминируемое знание — это знание, вытесненное из общественного сознания в силу его противоречия знанию доминирующему, это то, что вспомнят и скажут о каком-либо явлении в последнюю очередь, либо не скажут совсем, а если и скажут, то при этом, возможно, улыбнутся, потому что это действительно будет похоже на шутку — но на шутку почему-то многим понятную. Доминируемое знание признано нежелательным с точки зрения идеалов господствующей культуры, и потому оказывается замолчанным; это также то, о чём могут возмущённо сказать "неправда" и не поверить. В общем, доминируемое знание — это всё то, о чём либо не принято говорить, либо даже принято не говорить. Хотя это и имеет место быть. В своём противоречии "общеизвестным вещам" доминируемое знание сближается с понятием ереси. Социологи, называя случаи проявления доминируемого знания "маргинальными ситуациями" или "ночной стороной" человеческой жизни. (Бергер, Лукман с. 161), отмечают, что это знание непременно угрожает сложившемуся социальному порядку, рискуя вскрыть его фиктивную природу.

В этом смысле, культура и её нормы — "своего рода блеф" (Курпатов, 2018, с. 181) или даже фарс: когда принято демонстрировать и говорить одно, а делать или же чувствовать при этом — можно совсем другое. Социологии прекрасно известно, что публично люди склонны утверждать то, что, по их мнению, будет принято положительно (Зосименко, с. 163). Благодаря этому общепринятая информация нарастает, как снежный ком, и уже другие люди, оказавшиеся в пространстве этих текстов, также подпадают под их влияние, начиная транслировать те же смыслы вокруг, так как на фоне большинства не хотят выделяться с собственным мнением, которое их всё больше смущает (становится постыдным). Общественное мнение имеет особенность подчинять и изменять мнения отдельных индивидов (Зосименко, с. 162).

Да, в известной степени культура требует от нас неправды — когда мы не справляемся со всем грузом её предписаний, нам не остаётся ничего другого, кроме как лгать (ну или заниматься самообманом), транслируя вокруг общепринятые и одобряемые образцы. И от этого доминирующее знание становится лишь могущественнее, подавляя малейшее разнообразие и свободомыслие. Уникальный индивид со своими желаниями и взглядами, попавший под пресс доминирующего знания, вскидывает руки и сдаётся без боя, отдаётся потоку и плывёт по течению. Такой механизм усиления доминирующего знания в социологии называется "спиралью молчания" (Ноэль-Нойман, 1996): если нам кажется, что мы в меньшинстве, то выбираем молчание; то же самое делают и многие другие, разделяющие нашу позицию, и в итоге это может создать иллюзию не просто говорящего большинства, но и чуть ли не тотального единогласия. Хотя в действительности говорящим может оказаться совсем не большинство, а лишь те, кто нашёл поддержку со стороны господствующей культуры и потому осмелился говорить.

Элементарный пример: под публикацией об исследовании, показавшем, что рождение ребёнка делает людей несчастнее, с большей вероятностью отпишутся те, кто будет утверждать, что это неправда, что "вот меня дети сделали счастливым"; люди же, согласные с выводами исследования и знающие это по собственному опыту, почти наверняка промолчат (к примеру, на форумах матери порой жалуются, как окружение сразу же набрасывается на них, стоит им только признаться в своей послеродовой депрессии). Можно сказать, так рождается тирания кажущегося большинства. Основная масса может просто умалчивать своё реальное мнение, ориентируясь на говорящих, и потому возникает парадокс: являясь молчаливым большинством, мы мним себя меньшинством.

Вся эта система строится на базовой потребности индивида в идентичности с группой, на потребности соответствовать большинству, а следовательно, и на необходимости признания его взглядов и ценностей — хотя бы на формальном, декларируемом уровне (то, о чём принято говорить). Идентификация позволяет человеку зафиксировать своё место в обществе и культуре и потому ощущать себя защищённым (Александров, Александрова, с. 24). Потребность в идентичности, таким образом, обслуживается механизмами конформности, подчинения группе. Люди действительно будут говорить о себе (и даже думать так), как велят культурные установки.

Представляя гипотетическую ситуацию с проявлением несправедливости, люди почти единогласно заявляют, что восстанут против, но стоит им реально столкнуться с таким сценарием, так лишь 20 % ведут себя согласно исходным заявлениям (Зимбардо, 2019, с. 15). Большое расхождение между высказываемыми установками и реальным поведением людей неоднократно подтверждено в исследованиях (LaPiere, 1934; Wicker, 1971): на словах люди выказывают приверженность определённым взглядам, а на практике нарушают их.

То, что люди говорят, — это часто не то, что они делают.

В исследовательской психологии из этого вытекает глобальная дилемма: опросники выявляют лишь доминирующее знание (предписания, культурные императивы), тогда как доминируемое знание выявляется реальным поведением. Поэтому требование вербальных отчётов — это способ оценить лишь культурные установки как таковые, "то, о чём принято говорить", что слабо связано с тем, как люди ведут себя в реальной ситуации.

На практике это выглядит так.

— Нет, вообще я против измен, — говорит Таня, лёжа рядом и задумчиво теребя волосы на моей груди, — Но знал бы ты, как муж со мной обращается… То не осуждал бы.

— Да я и не осуждаю, — улыбаюсь я и обнимаю крепче.

С собственных признаний Тани, я был минимум третьим её любовником в этом браке. Но при этом она — против измен. Вот за эту принципиальную позицию её и любил.

Культурные предписания, являясь материалом для самоидентификации масс, в итоге превращаются в своеобразную священную реликвию, жить в соответствии с которой не обязательно, а вот отстаивать её (хотя бы на словах) — долг каждого.

Доминирующие знания заставляют видеть действительность по-особому, в искажённом свете. Эти культурные нормы становятся набором шаблонов, через которые человек смотрит на мир. "Реагируя на императивы, которые ему привиты, — человек привыкает к определённому способу интерпретации реальности" (Адоньева, Олсон, 2016, с. 24).

Погружённые в пространство культурных текстов, мы используем их терминологический инструментарий для описания себя самих как якобы уже удовлетворяющих всем требованиям. С детства мы встречаемся с культурным предписанием быть честными и справедливыми, и мы легко перенимаем эти ориентиры для самоописания: отныне мы — честные и справедливые. Если мы не говорим так о себе прямо, то как минимум думаем так. И даже притом, что зачастую говорим неправду и судим в пользу себя. Так предписания становятся описаниями, то есть происходит разворот в этой трансформации.

Культура склоняет нас видеть себя исключительно с позиции её предписаний, игнорируя реальное положение дел, в результате чего мы, безусловно, выглядим лучше. Иллюзия соответствия для нас становится важнее реальности. Даже отбывающие срок за убийство считают себя честнее, умнее, сострадательнее, чем большинство прочих заключённых (Sedikides et al., 2014). Невозможно найти подлеца, который бы считал себя подлецом. Мы любим говорить так, как принято, как одобрено культурой. И мыслим себя мы тоже в этих категориях.

Вспоминаю подругу — кроткую, маленькую юристку, которая иногда делилась со мной вестями с любовного фронта. То есть в действительности делилась часто, потому что событий было на удивление много. То не получилось заняться любовью с одним героем, так как у него не оказалось презерватива; то сорвалось занятие любовью с другим героем, потому что его настиг приступ мужского бессилия; то она буквально сбежала от другого, так как в решающий момент тот повёл себя неадекватно (больно укусил за плечо и начал мяукать, прося наказания) — и таких историй набралось буквально за полгода. Когда она снова делилась о новом парне и сетовала, что он оказался слишком робким после трёх свиданий, я посоветовал ей просто прямо пригласить его к себе. Реакция была мгновенной: "Я не такая! Думаешь, мне только это и нужно?!"

На фоне всех рассказанных историй, самоописание ничуть не шелохнулось. Всё рассказанное воспринималось ею же лишь набором случайных ситуаций, не содержащим ничего общего в своём основании, а потому можно было продолжать описывать себя с позиций культурных норм.

Ещё одна подруга рассказывала мне и друзьям, как на вчерашней вечеринке встретила интересного мужчину, который почти сразу предложил поехать к нему. Конечно же, как гордая девушка она дала ему от ворот поворот, потому что ей нужно только, "чтобы всё было серьёзно", и отношения на одну ночь неинтересны. Я слушал этот рассказ с улыбкой, так как она уже больше месяца рвалась приехать ко мне и даже рассказывала, что бы хотела, чтобы я с ней сделал. Но в её самоописании перед друзьями, безусловно, раскрывается и то, как она действительно себя воспринимала.

Или другой пример использования общепринятого культурного инструментария для самоописания: в обществе, называемом православным (то самое "так принято говорить"), индивид склонен и себя считать православным ("так принято думать"), хотя в действительности не знает краеугольных характеристик православия и не может назвать его отличий от католицизма, протестантизма или язычества, то есть по факту, он может являться язычником ровно настолько же, насколько и православным, просто определяет себя через православие, потому что "так принято", "так все говорят", т. е. доминирующее знание. Социология же сообщает, что реальных православных (а не мнимых, которые себя лишь таковыми считают) в России очень и очень мало (Андреева, 2008, с. 70).

Заполняя анкеты сайтов знакомств, большинство американцев указывает, что для них совершенно не принципиальна раса возможного партнёра (доминирующее знание — идеология толерантности), тогда как в действительности страницы афроамериканцев по популярности уступают страницам европеоидов (Rudder, 2014). Наша любовь с детства описывать себя в ключе культурных веяний приводит к тому, что в действительности мы знаем себя очень плохо: мы не знаем, что нам по-настоящему нравится, не знаем свои глубинные мотивы, не знаем, что нами движет и в каком направлении. Мы становимся загадкой для себя.

В юности я считал стереотипы о блондинках несуразицей, а потому был искренне уверен, что цвет женских волос не имеет для меня значения. Но однажды в гости пришла белокурая подруга и, порывшись в моих переписках на сайте знакомств, тревожно сообщила:

— Тебе нравятся брюнетки…