Гражданин мира, или письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В ряде очерков Голдсмит размышляет о причинах общественных бедствий и приходит к необычайно смелым для своего времени выводам. Так, картина судебного неправосудия завершается саркастическим панегириком: «Для чего у нас так много судейских, как не для защиты нашей собственности! Для чего так много формальностей, как не для защиты нашей собственности! Не менее ста тысяч семей живут в богатстве, роскоши и довольстве только потому, что заняты защитой нашей собственности!» Голдсмит понимает, чьи интересы защищает суд, полиция, весь государственный аппарат; закон, карающий воровство смертной казнью, жертвует ради ничтожной выгоды самой большой ценностью — жизнью человека.

В книге обсуждаются излюбленные темы просветительской литературы и философии: какой государственный строй предпочтительней, от чего зависит расцвет наук и искусств в одни эпохи и упадок в другие, каково влияние природных условий на характер людей, цивилизацию и счастье человека н пр. И далеко не всегда можно вполне судить о точке зрения автора на основании только одного очерка, потому что Голдсмит не раз возвращается к одной и той же проблеме. Так, например, XXXVIII письмо можно сначала принять за панегирик английскому королю Георгу II — олицетворению справедливости и беспристрастия, поскольку он отказался помиловать графа Феррерса, убившего своего слугу. Преступления имущих, пишет Голдсмит, особенно отвратительны, потому что эти люди не ведают нужды, он призывает английские власти и впредь отправлять правосудие, невзирая на лица, т. е. в этом с виду хвалебном очерке дано не столько изображение сущего, сколько желаемого. Прошло около года, умер Георг II, и китаец признается, что перенес утрату с философской стойкостью, утешившись соображением, что «человечество еще может остаться без сапожников, но опасность остаться без императоров ему не грозит» (XCVI)[603]. Если при этом вспомнить принца из пародийной сказки (XLVIII, XLIX), готового ради своей нелепой и разорительной прихоти пожертвовать интересами целой страны, и замечание рассказчика этой сказки: «монархи в те времена отличались от нынешних: дав слово, они его держали», — то становится ясно, как Голдсмит относится к монархам вообще и английскому в частности.

Вместе с тем сравнивая различные формы управления — олигархию, деспотию и монархию английского образца, он несомненно отдает предпочтение последней и решительно предостерегает против всяких попыток ограничить право короны, из прозорливого недоверия к буржуазной демократии, потому что в итоге кучка ловкачей, «прикрывшись борьбой за общие права, может забрать в свои руки бразды правления и народ окажется в ярме, власть же достанется лишь немногим» (L). Однако, снова возвратясь к этой проблеме в CXXI письме, где он сравнивает восточную деспотию с английским строем, Голдсмит приходит к самому неутешительному выводу: на первый взгляд все, преимущества на стороне последнего; он, казалось бы, руководствуется разумом, предоставляет свободу дискуссии и пр. Чем же объяснить тогда его неустойчивость, его неспособность осуществить свои благие намерения? Оказывается, реформы, одобряемые одним сословием, вызывают противодействие других. В конце письма следует неожиданный, но по сути, неизбежный вывод: англичане пользуются иллюзией свободы. На самом деле они испытывают те же неудобства, которые терпят люди при деспотизме, ибо и здесь ничего нельзя изменить к лучшему.

Писателя можно не раз упрекнуть в непоследовательности. Но кто из просветителей этого периода, жаждавших общественных преобразований и устрашенных уже явственно ощутимыми плодами буржуазного прогресса, не испытывал колебаний, не начинал сомневаться в основных ценностях просветительской идеологии — в непреоборимой силе разума, в существовании естественных прав человека и т. д. Разве был свободен от них крупнейший авторитет Голдсмита — Вольтер? Голдсмит и своим происхождением, и жизненным опытом, и симпатиями теснее всего был связан с английским и ирландским крестьянством. Обездоленные, разоренные, лишенные крова бедняки — вот герои его главных произведений — поэмы «Покинутая деревня» и романа «Векфильдский священник». Здесь коренятся истоки подлинного демократизма, столь выделяющего его среди современных ему английских писателей, здесь и истоки многих его иллюзий, колебаний и даже некоторого консерватизма. Вот почему вольтерьянское свободомыслие и скептицизм в отношении многих феодальных институтов — монархии, религии и права — уживаются у него с присущей крестьянству идеализацией патриархальных нравов, гуманного государя и веры отцов и дедов.

Не случайно в одном из очерков «Гражданина мира» герой признается, что, стремясь всесторонне рассмотреть запутанный предмет, человек «неизбежно будет часто менять свои взгляды, блуждать в разноголосице мнений и противоречивых доказательств» (CXXI). Размышлял над этими неразрешимыми для него вопросами и Голдсмит. Тому, кто знаком с «Векфильдским священником», где не раз высказывается мысль, что только религия способна принести утешение бедняку, что единственна» надежда угнетенных — на небесное блаженство, странно будет читать в «Гражданине мира» строки: «В каждой стране, мой друг, брамины, бонзы и жрецы морочат народ... жрецы указуют нам перстом путь на небеса, но сами стоят на месте и не торопятся проделать этот путь» (X). В предисловии к роману Голдсмит говорит, что в пасторе Примрозе «воплощены три важнейших назначения человека на земле: он — священник, землепашец и отец семейства», а в XXV очерке «Гражданина мира» он пишет, что устное увещевание необходимо только дикарю и что «в век просвещения почти каждый становится читателем и внемлет поучениям типографского станка, а не с церковной кафедры».

Не менее противоречив он и когда касается вопроса о влиянии наук, искусств и благосостояния на нравы общества и сравнивает естественную жизнь дикаря и цивилизованного человека. Теоретически он чаще всего солидарен с противниками Руссо: он считает нелепыми утверждения, будто науки порождают пагубную роскошь; по его мнению роскошь только подстегивает любознательность и расширяет круг доступных человеку наслаждений. Знания не нужны дикарю — обитателю пустыни, ибо они открыли бы ему все убожество его существования, его счастье заключено в неведении, но в странах цивилизованных науки и знания необходимы. Достойны сожаления те книжные философы, которые призывают бежать от общества и расписывают в привлекательных тонах бедную непритязательную жизнь среди полей и ручьев — залог здоровья, добросердечия и свободы. Голдсмит считает, что такие взгляды свидетельствуют только о добром сердце и недостатке жизненного опыта.

Герой восточной сказки Голдсмита, не вошедшей в этот цикл, Азем[604], преисполнился презрения к порокам цивилизованного общества и стал отшельником. Аллах предоставил ему возможность побывать в краях, где живут люди, лишенные пороков. Однако восторг Азема длился недолго. Там не было прекрасных городов и зданий, потому что обитатели были настолько добродетельны, что, не желая тешить гордыню и вызывать зависть, предпочитали ютиться в лачугах; любознательность почиталась там пустым любопытством, и люди не ведали дружеских связей, потому что, живя среди одинаково хороших людей, не испытываешь потребности предпочесть одного человека другому. Здесь каждый имел ровно столько, сколько необходимо, чтобы свести концы с концами, и потому не мог облегчить чужую нужду; здесь не было и чувства любви к родине, ибо предпочтение интересов своей страны считалось проявлением эгоизма. Здесь процветала лишь одна добродетель — умеренность. Разочарованный Азем пришел к выводу, что не знать пороков — это значит не ведать и настоящих достоинств, и решил возвратиться в цивилизованное общество.

Но как только Голдсмит пытается практически разрешить проблемы, выдвигаемые английской действительностью, то сразу, не замечая своей непоследовательности, обличает безудержную роскошь знати и требует умеренности и воздержания, ополчается против несовершенства философских систем и мечтает о патриархальной сельской идиллии вдали от многолюдного Лондона, решительно склоняясь на сторону сердца, исполненного отзывчивости и сострадания. Он все время колеблется между позициями Вольтера и Руссо. Вот почему, оставаясь просветителем, Голдсмит с такой силой выразил в своем творчестве начинающийся кризис просветительской идеологии и явился одним из родоначальников сентиментализма в европейской литературе XVIII в.

В очерках «Гражданина мира», хотя это и раннее произведение писателя, в полной мере проявилось своеобразие индивидуальности Голдсмита-художника. Английский XVIII век любил поучать; писатели, как правило, морализировали и философствовали, наставляя читателей мудрости, будучи уверенными в том, что им доподлинно известно, что хорошо и что дурно, нравственно и порочно, разумно и глупо. Голдсмит никогда не становится в позу наставника, претензии на глубокомыслие ему чужды — и потому, что время показало несостоятельность того, что еще вчера выдавалось за истину, и потому, что он умеет подмечать во всякой позе смешное. У Голдсмита, как уже отмечалось, нет персонажей, которым предназначена роль доверенного лица автора, и нет персонажей, которых читатель безоговорочно мог бы принять за образец добродетели и разумного поведения (как героев Ричардсона, например) в общепринятом в просветительской литературе смысле.

И это не потому, что Голдсмит безразличен к нравственному смыслу того, что он писал. Английские романы, как правило, заканчивались свадебным пиршественным столом, добродетельные персонажи в них торжествовали, в то время как порочные несли заслуженное возмездие. И роман «Векфильдский священник», и «Гражданин мира» тоже заканчиваются свадьбами, но в романе такой финал не очень подготовлен и как-то скоропалителен, он не более чем дань литературному канону, и автора это явно не очень заботит, а в «Гражданине мира» Лянь Чи и господин в черном, порадовавшись счастью новобрачных, решают отправиться в новые странствия по свету. Они не могут разделить эту безоблачную идиллию, и Лянь Чи, завершая свои письма, замечает: «Я говорил о пустяках и знал, что это пустяки: ведь для того, чтобы представить жизнь в смешном виде, достаточно только назвать вещи своими именами». Сколько в этих словах скепсиса, горечи! Они могли бы послужить эпиграфом к любому из романов Теккерея, как и мысль о том, что человеческая жизнь — спектакль, а человеческое счастье относительно.

Персонажи Голдсмита (слово «герои» к ним совсем не подходит), будь то «китайцы» или лондонские обыватели (господин в черном, Тибсы), — это люди со слабостями и недостатками, они гоняются часто за призраками и заблуждаются на собственный счет, но в этом как раз и таится секрет их обаяния и человечности. У Фильдинга тоже встречаются такие герои — пастор Адаме, Том Джонс, но самому автору внутренняя механика их поступков, мотивы и побуждения ясны и понятны, и он все в человеке может объяснить. А Голдсмит уже далеко не все берется объяснить, более того, он не спешит высказать свое мнение, и читатель далеко не сразу может ощутить позицию автора.

Излюбленные персонажи Голдсмита — это маленькие люди, добрые чудаки, чье благополучие зависит от множества не подвластных им причин: войн, тирании государей, неумолимости социальных и экономических перемен и унижений со стороны власть имущих. Поэтому, посмеиваясь над их слабостями, он любит и жалеет их, он ценит в них моральную стойкость, их отзывчивость к чужой беде, их усилия удержаться на поверхности жизни. Для произведений Голдсмита характерна атмосфера благожелательной доброты к человеку. Это нисколько не противоречит тому, что Голдсмит был сатириком. Сочетанием негодующего пафоса и мягкого юмора, печали и иронии он, как, возможно, никакой другой английский писатель XVIII в., предваряет Диккенса. Доброжелательность Голдсмита сродни той любви, которую испытывает Диккенс к своим персонажам — маленьким людям, вызывающим сострадание и улыбку одновременно. Графическая четкость контуров и контрастное изображение персонажей сменяется здесь искусством полутонов, которым восхищался в творчестве Голдсмита Стендаль.

В XVIII в. умели и любили писать письма. Собрание писем Хорейса Уолпола, например, составляет более десяти больших томов. Английская проза первой половины века, как правило, отличается точностью в выборе слова, употребляемого в пределах данного текста в одном определенном смысле, логической ясностью построения фраз, повторяющимися конструкциями и уравновешивающими друг друга периодами. Проза очерков Голдсмита характеризуется всеми этими качествами; писатель разделял в эстетике (во всяком случае в теории) вкусы просветительского классицизма. Но при этом его проза производит впечатление написанной в один присест, без помарок, как будто она с первого раза без всяких усилий вылилась в таком виде на бумагу. Но стоит сличить хотя бы журнальный вариант текста с текстом отдельного издания, чтобы убедиться, насколько это не соответствует истине. Во втором варианте сотни исправлений. Но читатель этого не замечает, удивляясь естественному изяществу и простоте прозы Голдсмита.

С изданием «Гражданина мира» и сборника эссе Голдсмита в сущности завершается и период достижений английской нравоописательной журналистики. На конец XVIII в. в Англии приходится расцвет радикальной политической периодики. Многие традиционные темы прежних журнальных эссе стали к тому времени избитыми общими местами, а традиционные жанры аллегории, моральной проповеди, видения и прочие давно приелись читателям. Но главное, у журнального очерка, существовавшего со времен Аддисона и Стиля, появились могущественные соперники, с которыми он соревноваться не мог. Роман обладал большими возможностями для изображения характеров; эссе-письмо от лица вымышленного корреспондента было вытеснено эпистолярными романами и широкой публикацией подлинных писем (Честерфилда и др.), на смену восточной новелле и сказке пришли восточные повести (как, например, «Ватек» Бекфорда), а литературно-критические эссе в конце века сменились специальными литературно-критическими журналами. Манеру свободной беседы с читателями на моральные и иные темы перенял Фильдинг во вступительных главах каждой части своего романа «История Тома Джонса-Найденыша», а Стерн в «Тристраме Шенди» пускался в откровенности с такой непринужденностью, на какую не отваживались эссеисты начала века. Наконец, журнальный очерк — единственный в номере — адресовался ко всем читателям, независимо от их вкусов и интересов, поэтому естественно было появление журналов нового типа, с различными разделами — политика, мода, критика и пр., где можно было найти и стихи, и советы по хозяйству, и рисунки, и кухонные рецепты, и романы с продолжениями, и песни с нотами, — материал, рассчитанный на разные категории читателей.

Хотя очерки Голдсмита и печатались анонимно, они принесли ему первое, признание. В 1762 г. появился «Исторический и критический отчет... о ныне живущих писателях Великобритании», составитель которого, некий Вильям Райдер, сказал несколько добрых слов о Голдсмите, присовокупив, что из всех произведений этого автора «Гражданин мира» оказывает наибольшую честь его таланту[605]. Другие критики отозвались о книге довольно сдержанно и упрекали ее в недостаточной оригинальности. Настоящая популярность пришла к ней сначала во Франции, где, переведенная в 1763 г., она выдержала за четыре года семь изданий. В Англии книгу оценили, когда автора уже не было в живых. Впрочем, такова была участь и большинства других его произведений. Рукопись «Векфильдского священника» пролежала четыре года, прежде чем издатель, приобретший ее за гроши у автора, решился ее опубликовать и то лишь в связи с успехом поэмы «Путешественник». Достоинства романа вызывали у него сомнения, как и у почтенного д-ра Джонсона. А сколько унижений довелось испытать Голдсмиту прежде, чем он увидел свои комедии на сцене. Их считали слишком низменными и грубыми, актеры отказывались в них играть, публика, воспитанная на слащавых, сентиментальных пьесах, поначалу шикала в самых смешных местах, Хорейс, Уолпол говорил, что муза Голдсмита якобы притащилась с саутверкского рынка, вывозившись в грязи по колено, а Гаррик настаивал на решительной переделке комедий.

Голдсмит продолжал бедствовать до последнего дня своей жизни: будучи известным писателем, он по-прежнему вынужден был тратить силы на многотомные компиляции. За несколько месяцев до кончины он просил у Гаррика денег, выражая согласие передать тому взамен право постановки обеих комедий, и, когда Гаррик поставил условием право их переделки, Голдсмит, прежде отказывавшийся изменить в них хотя бы строчку, сломленный, по-видимому, постоянной борьбой, покорно согласился. Биографы приводят обычно в доказательство высокого признания писателя тот факт, что он был введен Джонсоном в состав Литературного клуба, в чем было отказано даже знаменитому Гаррику, и что, — следовательно, Голдсмит находился в обществе избранных умов тогдашнего Лондона. Но если принять во внимание, что одновременно с ним в состав клуба входили такие ничем не примечательные личности, как высокомерный светский хлыщ Боклерк, третировавший Голдсмита, или юрист Хоукинс, человек грубый и мелочный, высказывавший презрение к крупнейшим английским писателям своего времени, то оказанная Голдсмиту честь была не так уж велика.

Могила писателя не сохранилась. Когда он умер, для него не нашлось места в усыпальнице Вестминстерского аббатства, и в этом смысле размышления Лянь Чи у монументов богатых ничтожеств оказались пророческими. Но вскоре после смерти к нему пришли слава и национальное признание и был установлен памятник в том же Вестминстере с латинской эпитафией д-ра Джонсона, в которой среди прочего сказано, что Голдсмит «едва ли оставил какой-либо род литературы незатронутым и украшал любой жанр, к которому обращался». Слова эти в полной мере относятся и к журнальным эссе писателя.

ПРИМЕЧАНИЯ

Перевод «Гражданина мира» («The citizen of the world; or Letters from a Chinese philosopher, residing in London, to his friends in the East») сделан по наиболее авторитетному английскому изданию: Collected works of Ol. Goldsmith in 5 vols., ed. by A. Friedman, vol. II. Oxford, Clarendon press, 1966. В основу этого издания положена первая газетная публикация очерков в «Общественных ведомостях» («The Public Ledger», 1760-1761 гг.) с учетом всех исправлений, внесенных в текст при первом отдельном издании 1762 г., поскольку не вызывает сомнения, что редактура была осуществлена самим автором, чего нельзя с уверенностью сказать о третьем лондонском издании, вышедшем в 1774 г., вскоре после смерти Голдсмита. Обозначения содержания писем взято из издания 1762 г., где оно впервые появилось; имя автора каждого письма и его адрес в газетном издании печатались полностью, а в изданий 1762 г. были большей частью заменены краткими указаниями — «От него же» или «К нему же», что приводило к путанице, потому что нередко письмо хотя и было «От него же», но к другому адресату, поэтому возникла необходимость восстановить полные указания адреса по первому изданию.

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА ОЛИВЕРА ГОЛДСМИТА

1725-1730 (?) 10 ноября — В деревне Паллас (графство Лэнгфорд, Ирландия) в семье священника Чарлза Голдсмита родился пятый ребенок, Оливер.

1736-1744 — О. Голдсмит учится в сельских школах.

1745, 11 июня — Принят в колледж св. Троицы в Дублине в качестве стипендиата, освобожденного от платы за обучение.

1747 — Смерть отца; Голдсмит принял участие в бунте студентов, вызванном незаконным арестом одного из учащихся.

1749, 27 февраля — Голдсмит удостоен степени баккалавра искусств.

1750-1752, осень — По окончании колледжа Голдсмит возвращается домой; безуспешные попытки изучать право, получить церковную должность, уехать в Америку.

1752, осень — Голдсмит уезжает в Эдинбург, слушает лекции на медицинском факультете университета.

1754, апрель — Голдсмит переезжает в Лейден для продолжения занятий по медицине.

1755, февраль — В качестве «странствующего философа» Голдсмит отправляется пешком в путешествие по Европе (Франция, Швейцария, Италия).

1756, 1 февраля — Голдсмит высаживается в Дувре; период странствий окончен.

[603] Позднее, в своей «Истории Англии» (1771), подводя итоги царствования Георга II, Голдсмит как будто отказывается судить о достоинствах и недостатках короля, потому что боится быть пристрастным: прошло еще слишком мало времени со дня его смерти. Голдсмит предпочитает привести два совершенно противоположных мнения о его личности: первое — хвалебное, однако похвалы в нем явно сомнительного свойства; среди достоинств Георга указываются следующие: никто из английских монархов не дожил до столь почтенного возраста, он был бережлив, отличался вспыльчивым и неистовым нравом, но хотя это и влияло на его поведение, однако по большей части он все же руководствовался разумом. Затем Голдсмит предлагает взглянуть на обратную сторону медали и приводит отзыв, относительно которого не может быть двух мнений: «...что же касается до его умения широко мыслить или блеска его добродетелей, то мы предпочли бы воспользоваться готовыми похвалами, нежели сами отважились на них. Как государственный деятель он отличался пристрастием к родной стране [Ганноверу. — А. Г. И.], ради которой он жертвовал всеми другими соображениями. Сам невежда, он при этом презирал образованность в других, и если в его царствование и удавалось расцвесть таланту, то уж во всяком случае не благодаря его содействию или примеру. Его бережливость граничила со скаредностью, да и копил он не для подданных, а для себя. Он выделялся лишь тем, что не имел ни одного сколько-нибудь значительного достоинства и был известен пристрастием к низким порокам. Какая из этих характеристик истинна... судить не берусь, — предоставим решить этот спор потомкам» — такими словами Голдсмит заканчивает свою книгу (Ol. Goldsmith, The history of England from the earliest times to the death of George II, the third ed. corrected, in 4 vols. L., 1779).

[604] The Proceedings of Providence vindicated. An Eastern Tale. CW III, 58-66. Впервые был напечатан в «Royal Magazine» в декабре 1759 г.

[605] A. Friedman. Preface in «Goldsmith's Collected works», v. II, p. XIII.