Гражданин мира, или письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лянь Чи Альтанчжи — Фум Хоуму, первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.

Все англичане сейчас празднуют событие, которое случается тут каждые семь лет: в эти-дни распускается парламент и назначаются выборы нового. Блеск и великолепие этого торжества неизмеримо уступают нашему празднику фонарей, нет в нем и того всеобщего восторга и единодушия, которым отличаются, другие восточные празднества. Зато ни одно торжество в мире не может соперничать с английским в обжорстве. Оно поистине изумляет меня. Будь у меня пятьсот голов и каждая семи пядей во лбу, я все равно не сумел бы сосчитать коров, свиней, гусей и индеек, которые идут на заклание во благо своей страны.

По правде говоря, на всех английских собраниях — религиозных ли, деловых или увеселительных — еда едва ли не самое важное занятие. Когда закладывается церковь или жертвуют на богадельню, устроители сходятся вовсе не для совещания, а для обильной трапезы, чем немало споспешествуют делу. Когда требуется облегчить нужду бедняков, те, кто распределяет вспомоществование; собираются за столом и едят до отвала. И не было случая, чтобы они накормили бедняков, прежде чем насытились сами. Однако во время выборов городских властей англичане переходят всякие границы. О достоинствах кандидата нередко судят по числу пиров, которые он задает: сойдясь вместе, избиратели едят его угощение, восхищаясь не его благоразумием или честностью, а количеством говядины и крепких напитков.

Впрочем, подобное чревоугодие извинительно, так как желание съесть побольше на чужой счет естественно для любого человека. Удивляет меня другое: даровое угощение вовсе не приводит их в доброе расположение духа, а, напротив, чем больше они едят, тем больше ими овладевает злоба. От каждого проглоченного куска, от каждого стакана вина они все более ожесточаются. Сколько достойных людей, смирных, как ручные кролики, нагрузив желудок предвыборным обедом, становится опасней заряженной пушки. Я даже сам видел, как рассвирепевший шляпочник во главе рассвирепевшей толпы ринулся навстречу разъяренному кондитеру, предводителю враждебной стороны.

Не думай, впрочем, что дерутся они без всякой причины. Напротив, здесь нет грубых, неотесанных мужланов, которые колотят ближних ни с того ни с сего. Основания тому достаточно полновесные: один кандидат, к примеру, угощает джином, напитком отечественного производства, а другой всегда пьет коньяк. Коньяк полезен для здоровья, зато джин — напиток свой, отечественный. Вот вам и веская причина для разногласий! Что предпочтительней — напиваться джином или коньяком? Противники встречаются, спорят и колотят друг друга, покуда не отрезвеют, а потом расходятся, чтобы снова напиться и затеять новую потасовку. Посему можно без преувеличения сказать, что у англичан идет война; одолев врагов внешних, они разбивают теперь головы друг дружке у себя дома.

Недавно я посетил соседний городок, желая посмотреть, как происходят выборы. Отправился я туда в обществе трех скрипачей, девяти дюжин окороков и местного поэта, посланных для подкрепления сторонников джина. Мы прибыли в городок полные боевого духа. Скрипачи, нимало не оробев при виде противника, ехали по главной улице, лихо ударяя смычками. Благодаря этой хитроумной уловке они благополучно добрались до своей штаб-квартиры под приветственные крики толпы, которой нравилось слушать музыку, а еще больше смотреть на окорока.

Признаться, мне приятно было видеть, что люди всех чинов и сословий оказались по этому случаю равны и что беднякам тоже выпал случай вкусить незатейливых радостей бытия, на которые дала им право природа. Если кто и оказывал кому знаки почтения, так богачи людям самого низкого звания. Я видел, к примеру, как у дверей сапожника толпилась знать, ожидая, когда он проснется, и как галантерейщик давал аудиенцию, стоя за прилавком. Но вскоре размышления мои были прерваны криками толпы, которая требовала незамедлительного ответа, за кого я стою: за винокурни или за пивоварни? Поскольку смысл этих слов был мне неведом, я поначалу счел за благо промолчать. Не знаю, во что обошлась бы мне моя сдержанность, не случись толпе всецело заняться поединком между коровой поклонника коньяка и собакой любителя джина, завершившимся под ликующие клики собравшихся победой собаки.

Приведшая всех в восторг потеха была прервана одним из кандидатов, который произнес прочувствованную речь о том, как злоупотребление ввозом заграничного напитка привело к упадку отечественного винокурения. Я сам видел, что некоторые при этом даже прослезились. Оратора сопровождали госпожа Депутат и госпожа Мэр. Госпожа Депутат была совершенно трезва, а что касается госпожи Мэр, то один из зевак шепотом сообщил мне, что она была очень недурна собой до того, как заболела оспой.

Смешавшись с толпой, я отправился в зал, где происходили выборы муниципалитета. Описать этот хаос я просто не берусь! Толпа была, очевидно, в равной мере распалена злобой, соперничеством, политикой, патриотизмом и пуншем. Заметив, что двое мужчин еле втащили в зал какого-то человека, я поначалу проникся состраданием к немощам несчастного, но вскоре убедился, что малый просто так пьян, что не стоит на ногах. Другой явился на выборы без посторонней помощи, но, хотя и не валился наземь, зато язык у него отнялся, и он не мог вымолвить ни слова. Третий, как ни был пьян, все же держался на ногах и даже ворочал языком, однако никак не мог ответить на вопрос, за кого он голосует, и кроме слов «табак и коньяк» от него так ничего и не добились. Словом, зал для выборов напоминал театр, где обнажены все страсти, или школу, где глупцы становятся еще глупее, а философы обретают мудрость.

Прощай!

Письмо CXIII

[Об одной чрезвычайно важной литературной полемике, ведущейся при помощи эпиграмм.]

Лянь Чи Альтанчжи — Фум Хоуму, первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.

Споры между людьми учеными здесь ведутся теперь гораздо лаконичнее, чем прежде. В свое время на фолиант отвечали фолиантом, а боец всю жизнь тратил на один-единственный поединок. Нынче же долгие споры не в моде: их решает эпиграмма или акростих[491], а воин, подобно внезапно напавшему татарину, либо сразу одерживает победу, либо пускается в бегство.

Сейчас весь город занят весьма серьезным литературным диспутом. Ведется он с большим ожесточением и с надлежащей долей эпиграмматической остроты. Дело в том, что некоему сочинителю опротивели физиономии некоторых актеров и он выразил свое отвращение в стихах[492]. Комедианты в свой черед обрушились на него и стали всех уверять, что он бездарность, затем что пишет он ради хлеба насущного, а их физиономии, напротив, хороши. Тогда на помощь поэту пришел критик и стал утверждать, что стихи эти великолепны и остроумны и что сочинить их тот смог лишь с помощью друзей[493]. После этого друзья ополчились на критика и доказали, что стихи сочинены самим поэтом. Вот так они все вцепились друг другу в волосы: друзья — критику, критик — актерам, актеры — поэту, а тот, в свою очередь, актерам. Чем кончится эта свара и кто тут прав, сказать невозможно. Город следит за их борьбой, не присоединяясь ни к одной из сторон, подобно тому герою древней легенды, который наблюдал, как рожденные землей братья рубили друг друга и все пали в этой кровавой сече.

Примерно так же ведется и вышеупомянутый спор, только противники здесь отличаются от бойцов из легенды тем, что каждая новая рана придает им силу для ответного удара и хотя они как будто стараются друг друга погубить, на самом деле набивают себе цену и способствуют собственной известности. Ведь как рассуждает каждый из них: сегодня в газете появится мое имя, а завтра имя моего соперника. Публика, разумеется, станет о нас расспрашивать, и по крайней мере уличная чернь узнает про нас, хотя ничего достойного славы мы не совершили. Мне довелось читать о таком споре, случившемся здесь лет двадцать назад. Хильдебранд Джейкоб[494], если мне не изменяет память, и Чарлз Джонсон[495] оба были поэты, и оба снискали себе немалую известность, ибо Джонсон написал одиннадцать пьес, поставленных с большим успехом, а Джейкоб, написавший только пять[496], сколько же раз смиренно благодарил зрителей за незаслуженные рукоплескания. Вскоре они прониклись горячей любовью к таланту друг друга. Они писали, они горячились, и каждый требовал у публики похвал в адрес собрата по перу[497]. Джонсон уверял публику, что никто из ныне живущих поэтов не обладает легкостью и изяществом Джейкоба, а Джейкоб утверждал, что никто не способен изобразить страсть, как Джонсон. Их взаимные восхваления не были напрасны: город смотрел их пьесы, восторгался ими, читал их и, ничего в них не осуждая, благополучно забывал. Однако вскоре против этого могучего содружества выступил Тибальд[498]. Тибальд уверял, что в трагедиях одного встречаются погрешности, а в комедиях другого остроумие подменяется пустой болтовней. В ответ на это союзники набросились на него, точно тигры. Они отвергали упреки хулителя и выражали сомнение в его искренности. Долгое время образованные люди спорили о том, кто же из этой троицы наиболее велик — Джейкоб, Джонсон или Тибальд. Ведь все они успешно писали для театра, имена их упоминались чуть ли не в каждой газете, а сочинения имелись в любой кофейне. Но вот в самый разгар этой борьбы появился еще один, четвертый[499], соперник и затмил всех троих вместе с их трагедиями, комедиями и прочим.

С того момента они стали мишенью для критики: не проходило буквально и дня, чтобы их не называли презренными писаками. Критики, бывшие врагами Драйдена и Попа, стали их врагами. И вот Джейкоб и Джонсон вместо того, чтобы исправить свои недостатки, объяснили нападки критики завистью. И поскольку Драйден и Поп тоже подвергались нападкам, наши сочинители почли себя равными Драйдену и Попу.

Но возвратимся к нашей истории: главным оружием борьбы ее участники избрали эпиграмму, которой никто доселе не пользовался с таким совершенством. Обе стороны обнаружили поразительную изобретательность. В результате появился на свет новый род сочинений, который следовало бы, пожалуй, назвать не эпиграммой, а эпиграмматической диссертацией. Она состоит из прозаической предпосылки, затем следует эпиграф — строки из Роскоммона[500], далее — сама эпиграмма, а в конце — пояснения, растолковывающие ее смысл. Впрочем, ты сам можешь познакомиться с ней и ее прикрасами.

Последние строки, несомненно, написаны мастерски. Это тот род аргументации, который называют озадачивающим. Противник повергается в растерянность, так как не в силах ничего ответить. Его подняли на смех, а он безуспешно пытается разгадать смысл остроты. Из нее следует, что у автора есть корыто, что это корыто вонючее и что это вонючее корыто хлещет через край. А почему оно хлещет через край? А потому, что у автора карман, как сито.

Появилась и еще одна попытка в таком же роде. Эпиграмма, сочиненная по тому же поводу, которая так плотно набита содержанием, что критик мог бы без труда поделить ее на добрых пятнадцать эпиграмм, причем каждую со своим жалом. Но ты сам в этом убедишься.

К Дж. К. и Р. Лл.[506]

Как прикажете это понимать? На мой взгляд, дабы сделать это сочинение вполне совершенным, автору, как и в предыдущем случае, следует снабдить его примечаниями. Здесь чуть не каждое слово нуждается в объяснениях и притом довольно пространных. ВЫ, ОН, Я! А если спросить: а кто вы собственно такие? Нам представлены здесь неизвестные персоны, о которых через секунду забываешь. Следовательно, имена их необходимо было привести в примечаниях. Когда же читатель доходит до слов «велик иль мал», загадка становится просто неразрешимой. Можно сколько угодно углубляться в ее разрешение, так никогда и не догадавшись, в чем же соль. Да будет в таком случае известно, что слово «мал» взято исключительно ради рифмы, а слово «велик» — лишь потому, что его уместно поставить рядом со словом «мал».

И все же, хотя я покамест лишь наблюдаю за опасностями, угрожающими другим, должен, однако, признаться, что начинаю трепетать и за собственную участь. Боюсь, мой вызов доктору Року[507] оказался опрометчивым и я нажил врагов больше, чем рассчитывал. Я уже получил несколько писем от здешних ученых и исполнился дурных предчувствий. Могу с уверенностью сказать, что в этом городе я не обидел ни одно живое существо за исключением моего соперника доктора Рока; и все-таки, если верить письмам, которые я чуть не каждый день получаю, а также тем, которые появляются в печати, одни находят меня скучным, другие — развязным, в одних я представлен желчным, в других — тугодумом. Клянусь предками, мне живется хуже летающей рыбы: стоит опуститься на дно, как за мной охотится прожорливая акула, не успею всплыть, как на меня набрасываются дельфины, а когда поднимаюсь на крыльях, на меня кидаются хищные птицы, что кружат над морской пучиной. Прощай!

Письмо CXIV

[Против закона о браке. Восточная легенда.]

Лянь Чи Альтанчжи — Фум Хоуму, первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.

Промедления, препятствия и разочарования, предшествующие здесь вступлению в брак, бывают не менее многочисленными, чем те, которые предшествуют подписанию мирного договора. Законы этой страны всемерно способствуют процветанию торговли, но не браков. Поистине можно восхищаться тем, как тут поощряется торговля пенькой, красителями и табаком. И только брак находится в небрежении.

А ведь на свете мало стран, где все — весенняя свежесть воздуха, полевая зелень, прозрачные ручьи и красавицы женщины — так располагало бы к любви, как в Англии. Здесь Гений любви мог бы резвиться в живописных рощах, звенящих трелями птиц и овеваемых душистыми ветерками. Но с некоторых пор он покинул этот остров, и теперь, когда молодая пара намеревается вступить в брак, взаимная склонность и общность вкусов будущих супругов являются последним и самым незначительным соображением. А вот если совпадают их имущественные интересы, тогда, поддавшись взаимному влечению души, они готовы в любой момент заключить договор. Давно заложенные лужайки кавалера без памяти влюбляются в достигшие брачного возраста рощи барышни. Все улажено, и жених с невестой благочестиво любят друг друга в соответствии с установлениями парламента.

Таким образом, богачи здесь все же обладают привлекательностью, но мне жаль тех, у кого ничего нет. Говорят, было время, когда девицы, не имевшие иных достоинств, кроме молодости, добродетели и красоты, могли выйти за приходского священника или армейского офицера. Говорят, что румянец и невинность шестнадцати лет бывали неотразимыми, когда дело касалось как тех, так и других. Но с недавних пор розничная торговля румянцем, нежными взглядами, ямочками и улыбками была запрещена заранее установленным мудрым законом[508]. Весь запас улыбок, вздохов и нежного шепота считается контрабандой до тех пор, пока девица не достигнет знойных широт двадцати двух лет, то есть возраста, когда подобный товар нередко теряет свою прелесть. Разрешение на ямочки и улыбки девица получает в ту пору, когда они утрачивают обворожительность. Тогда-то ей, ставшей уже уродиной, милостливо позволяют пускать в ход свои чары безо всяких ограничений. Однако к тому времени поклонники у нее перевелись: капитан завел другую даму сердца, а священник предоставляет ей оплакивать в одиночестве ушедшую молодость, и бедняжка умирает, лишенная даже духовного утешения.

Так что, как видишь, европейцы ставят препоны любви с таким же ожесточением, как самые невежественные дикари Софалы[509]. Гений любви несомненно покинул наш бренный мир. Всюду я вижу вооруженных недругов, готовых притеснять его. Алчность в Европе, ревность в Персии, церемонность в Китае, нищета среди татар и сладострастие черкесов противостоят его могуществу. Гений любви, которому некогда поклонялись в стольких обличиях, изгнан с земли. Теперь его нигде не сыщешь, и все, чем женщины любой страны могут отныне похвастать, исчерпывается немногими жалкими реликвиями, скудными свидетельствами прежних милостей исчезнувшего бога.

Гений любви, повествует восточная легенда, долгое время обитал в счастливых долинах Абры, где каждый ветерок целебен и каждый звук успокаивает душу. Храм его был переполнен, но с каждым веком число поклонявшихся ему таяло и пыл их охладевал. Увидя, наконец, что алтари его совсем заброшены, он решил перебраться в более благодатные края. И тогда призвал он прекрасный пол всех тех стран, где надеялся найти достойный прием, представить доказательства того, что они заслуживают, чтобы он избрал свою обитель у них. В ответ на этот зов благородные девицы и дамы со всех концов земли отправили своих послов, дабы они вручили ему приглашение, доказав, что в их стране его ждет достойный прием.

Первыми явились красавицы Китая. Никто из посланниц других стран не мог соперничать с ними скромностью вида, одежды и манер. Они не поднимали глаз от земли; платье из прекраснейшего шелка скрывало руки, грудь и шею, и только лица оставались открытыми. Они не позволяли себе ни одного взгляда, который мог бы показаться кокетливым, и живость была чужда их красоте. Однако их черные зубы и выщипанные брови пришлись Гению любви не по вкусу, а когда он увидел их крохотные ножки, то и вовсе отверг их приглашения.

[491] Акростих — стихотворение, в котором начальные буквы строк составляют какое-нибудь слово или фразу.

[492] ...выразил свое отвращение в стихах: — В марте 1761 г. поэт-сатирик Чарлз Черчилль (1731-1764), знаток и завсегдатай театра, опубликовал анонимно сатирическую поэму «Росциада» (по имени Квинта Росция, римского актера, жившего в I в. до н. э.), которая тотчас приобрела скандальную известность. Черчилль нарисовал иронические портреты драматургов, антрепренеров и актеров. Он высмеял даже Гаррика, сравнив его с карликом Коуном, которого показывали в городских тавернах. Однако в финале Шекспир выносил окончательное решение и, перечислив достоинства Гаррика-актера, предлагал ему занять пустующее кресло Росция.

[493] ...сочинить... с помощью друзей. — В марте 1761 г. в издававшемся Смоллетом журнале «Критическое обозрение» был опубликован резко отрицательный отзыв о «Росциаде», а ее авторство было приписано приятелям Черчилля — Роберту Ллойду (1733-1764), поэту и драматургу, автору поэмы «Актер», и Джорджу Кольману-старшему (1732-1794) — известному комедиографу и журналисту.

[494] Джейкоб Хильдебранд (1693-1739) — автор трагедии «Роковое постоянство», трех комедий и поэм.

[495] Джонсон Чарлз (1679-1748) — плодовитый драматург, автор трагедий и комедий, ставившихся на сцене Друри-Лейна с 1711 по 1733 г.

[496] ...написавший только пять... — Джейкоб — автор четырех пьес, а Джонсон — девятнадцати.

[497] ...похвал в адрес собрата по перу. — Это утверждение о взаимных восхвалениях не имеет основания, ибо Джейкоб успел написать лишь одну пьесу до того, как в 1732 г. закончилась карьера Джонсона-драматурга.

[498] Тибальд (Теобальд) Льюис (1688-1744) — драматург, автор нескольких трагедий, преимущественно на античные сюжеты, писал также поэмы. Голдсмит не совсем точен: первая пьеса Тибальда «Персидская принцесса» была поставлена в Друри-Лейне еще в 1708 г.

[499] ...появился еще один — четвертый... — Кого именно Голдсмит имеет здесь в виду, установить не удалось.

[500] Роскоммон Вентворт Диллон (1633-1685) — поэт, организовавший литературную академию, где занимались преимущественно переводами античных, писателей. Перевел «О поэтическом искусстве» Горация и эклоги из «Буколик» Вергилия.

[506] Дж. К. и Р. Ал. — Джордж Кольман и Ричард Ллойд.

[507] Рок — см. прим. LXVIII, 3.

[508] ...Запрещено... мудрым законом. — См. прим. LXXII, 1.

[509] Софала... — провинция и город на территории Мозамбика (Восточная Африка) Большая часть географических названий, равно как и сведения об откровенности одежд черкешенок, о гигантском росте обитательниц Патагонии и пр. почерпнуты Голдсмитом в кн. Боуэна (см. прим. 6 к Предуведомлению издателя).