Гражданин мира, или письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Письмо CII

[О страсти английских дам к азартным играм.]

Лянь Чи Альтанчжи — Фум Хоуму, первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.

Здешние дамы далеко не так любят азартные игры, как азиатские женщины. Тут я должен воздать должное англичанкам, ибо я люблю хвалить, когда похвала заслужена. В Китае часто можно видеть, как две светские дамы играют до тех пор, пока одна не выиграет всю одежду другой и не разденет ее догола. И вот победительница удаляется в двух нарядах, а проигравшая крадется сзади в чем мать родила[458].

Ты, конечно, помнишь, как наша незамужняя тетка Шанг играла с шулером. Сначала уплыли ее деньги, затем пришлось снять украшения, за ними последовала и вся одежда, когда же она осталась нагишом, то, будучи женщиной с характером, решила не сдаваться и стала играть на собственные зубы. Однако Фортуна и на сей раз с ней обошлась круто. Зубы последовали за платьем, и тогда тетка поставила свой левый глаз. О горькая судьба, она проиграла и его! Впрочем, она утешилась тем, что провела шулера: ведь он обнаружил, что глаз у нее стеклянный, только став его владельцем.

Сколь счастливы, друг мой, англичанки, которым неведомы такие крайности. Хотя здешние женщины и любят азартные игры и с детства приобщены к их премудростям, но столь смело пытать злую судьбу не решаются. Право же, они никогда не играют..., то есть не играют на свои глаза и зубы.

Правда, за игорным столом они частенько ставят на карту свое состояние, красоту, здоровье и репутацию; случается, что доигрываются до того, что мужья их попадают в тюрьму, но все же, в отличие от наших китайских жен и дочерей, блюдут приличия. Мне довелось присутствовать здесь на рауте, когда светская дама, проиграв наличные деньги, сидела, удрученная неудачей, но тем не менее и не думала снимать единственную нижнюю юбку или класть на стол последней ставкой головной убор.

Однако, одобряя их умеренность во время игры, я все же не могу умолчать об их к ней приверженности. В Китае коробку с игральными костями дают женщинам только по праздникам, в Англии же что ни день, то праздник, и даже ночь, когда другие отдыхают от трудов, распаляет в дамах карточный азарт. Я слыхал об одной престарелой провинциальной даме, которая, узнав, что врачи бессильны ей помочь, чтобы скоротать время, начала играть с младшим приходским священником. Выиграв все деньги, она предложила сыграть на ее похоронные расходы; предложение было принято, но, к несчастью, старушка испустила дух, едва успев заглянуть в свои карты[459].

Есть страсти, которым предаются по-разному, однако последствия их всюду одинаковы. В Англии играют усердней, в Китае — азартнее, здесь раздевают собственное семейство, там — сами раздеваются донага. Китаянка, предающаяся страсти к игре, нередко становится пьяницей и, потрясая стаканчиком с игральными костями, держит в другой руке чашу с горячительным. Я не хочу утверждать, что англичанки пьют, но естественно предположить, что, потеряв все, кроме чести, дама поступится и ею и, утратив всякую разборчивость, уподобится тому испанцу, который, оставшись без денег, пытался занять их, предложив в залог усы и бороду[460].

Прощай!

Письмо CIII

[Китайский философ начинает подумывать об отъезде из Англии.]

Лянь Чи Альтанчжи — ***, амстердамскому купцу.

Я получил письмо от сына, в котором он сообщает, что все его попытки разыскать благородную девицу, бежавшую с ним из Персии, оказались тщетными. Муки своего сердца он старается мужественно скрывать. Я не докучал ему участием. Ведь, стремясь умерить печаль, оно слишком часто усугубляет ее и усиливает то, что исцелить могут лишь время и случай.

Он сообщает мне, что при первой возможности собирается уехать из Москвы и сушей отправиться в Амстердам. Посему я должен вновь злоупотребить вашим дружеским расположением и прошу вас снабдить сына необходимыми сведениями, как разыскать меня в Лондоне. Не могу описать вам, как я радуюсь надежде увидеться с ним: у нас в Китае отца с сыном связывают более тесные узы, нежели у вас в Европе.

Деньги, отправленные мне из Аргуни в Москву, прибыли в полной сохранности. Как мне выразить свое восхищение честностью жителей Сибири! Населяющие этот пустынный край дикари, возможно, единственные нецивилизованные обитатели нашей планеты, которые живут согласно нравственности, хотя даже не подозревают, что поступки их заслуживают похвалы. Я слыхал удивительные вещи об их доброте, благожелательности и великодушии, а постоянная торговля между Китаем и Россией служит тому лишним подтверждением.

«Будем восхищаться грубыми добродетелями дикарей, — говорит китайский законодатель, — но подражать все же утонченным нравам просвещенных». Хотя стране, где я нахожусь честность и благожелательность не столь свойственны, однако искусство заменяет здесь природу. Хотя каждый порок расцветает в Англии пышным цветом, зато и каждая добродетель здесь достигает беспримерных высот. Город, подобный этому, равно питает великие добродетели и великие пороки. Негодяй здесь быстро набивает руку в самых хитроумных мошенничествах, а философ ежедневно находит новые образцы, склоняющие его к самоусовершенствованию. Нет таких радостей, чувственных или духовных, которые этот город не мог бы вам предоставить. Тем не менее, я — сам не знаю почему — не хотел бы остаться в нем до конца своих дней. Место, где мы появились на свет, обладает такой притягательностью, что оно одно способно радовать нас. Какие бы жизненные превратности мы ни испытывали, как бы ни трудились, где бы ни странствовали, наши утомленные желания влекут нас домой в поисках покоя, мы хотели бы умереть там, где родились, и надежда на этот желанный исход смягчает любую беду.

Как вы уже, наверно, догадываетесь, я собираюсь покинуть эту страну. И все же мысль об отъезде вызывает во мне грусть и сожаление. Хотя: привязанность путешественников недолговечней весеннего снега, однако мне грустно при мысли, что порвутся узы дружбы, возникшие за время моего пребывания здесь. Особенно тяжело будет мне расстаться с моим постоянным спутником, проводником и наставником.

Но я не уеду, пока не дождусь сына. Отныне он будет моим спутником во всех странствиях. В его обществе любые дорожные невзгоды я буду переносить легко, радуясь возможности наставлять его и умиляясь его послушанию!

Прощайте!

Письмо CIV

[Уловки, к которым иные прибегают, чтобы прослыть за людей ученых.]

Лянь Чи Альтанчжи — Фум Хоуму, первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.

Китайские ученые глубоко почитают внешние формы. Записная кокетка так не заботится о своем туалете. Они, можно сказать, облечены в мудрость с головы до ног: у них и шапочка философская, и усы философские, и туфли философские, и веера философские. Установлена даже философская длина ногтей, и все же, хотя внешних признаков мудрости у этих ученых хоть отбавляй, зачастую внутри они пусты.

Философствующих щеголей в Европе не так много, и все же я слышал, что они есть и тут. Я имею в виду тех, кто старательно облачается в ученую личину, не обладая на деле ни глубокими познаниями, ни тонкостью ума, кто трудится в поте лица, добиваясь почетных титулов, знаменующих, научные заслуги, кто льстит собратьям, надеясь на ответную лесть, и занимается наукой, дабы прослыть ученым.

Обычно такие люди принимают гостей в кабинете при всех регалиях: комнатных туфлях, халате и кресле. Стол едва виден из-под огромного фолианта, который всегда раскрыт, но никогда не читается. Оставшись один, наш мудрец дремлет, чинит перья, щупает свой пульс, смотрит в микроскоп, а иногда почитывает развлекательные книги, которые бранит на людях. В его библиотеке царит священный порядок, и она чаще всего являет собой кладбище редких книг, которые очень дороги, затем что слишком скучны или бесполезны, а потому не переиздаются.

Такие люди, как правило, пополняют собой литературные клубы, академии и ученые общества, где часто встречаются, чтобы обменяться ничтожными мнениями и непомерной хвалой. В беседе они никогда не обнаруживают невежества, делая вид, будто им все уже известно. Сообщите им, новое наблюдение — они, оказывается, уже слыхали об этом раньше, озадачьте каким-нибудь доводом — они лишь усмехнутся в ответ.

И все же с помощью таких жалких ухищрений они достигают желанной цели — обретают уважение. При некоторой осторожности человек легко может скрыть скудость своих знаний, зато каждый, кому не дано разглядеть дурака, охотно любуется и восхищается позолоченными переплетами книг, длинными ногтями, серебряной чернильницей и расчесанной бородой.

Когда в Китай приехал первый европейский миссионер отец Матвей[461], его пригласили ко двору, дабы убедиться, так ли он сведущ в астрономии, как говорят. Испытание проводилось первыми астрономами государства, которые после доложили императору, что познания миссионера крайне поверхностны и никак не могут сравниться с их собственными. Отец Матвей, однако, противопоставил их суждениям опыт и предложил им точно определить время затмения Луны, которое должно было произойти в одну из ближайших ночей.

— Как! — воскликнули некоторые люди. — Неужто варвар без ногтей посмеет состязаться в астрономии с теми, кто посвятил ей всю свою жизнь, кто знает половину существующих иероглифов, кто носит ученые шапочки и туфли и удостоен всех ученых степеней!

Уверенные в своей победе астрономы приняли вызов. И вот началось затмение. Китайцы установили великолепное приспособление и ошиблись на пятнадцать минут, а миссионер, пользуясь единственным инструментом, определил время с точностью до секунды. Это можно было счесть убедительным доказательством, однако придворных астрономов оно не убедило: вместо того, чтобы признать свою ошибку, они стали уверять императора, будто расчеты их были верными, а этот иностранец с остриженными ногтями заколдовал Луну.

— Что ж, — воскликнул великодушный император, улыбнувшись их: невежеству, — в таком случае вы по-прежнему будете слугами Луны, а этого человека я назначаю ее управляющим.

В Китае очень много таких людей, чьи притязания на ученость основываются лишь на внешних приметах, а в Европе их число в каждой стране соответствует ее невежественности. В Испании и Фландрии, которые на три столетия отстали в науках от прочей Европы, насчитывается до двух десятков ученых титулов и знаков отличия, неведомых во Франции или в Англии. У них имеются свои Clarissimi и Preclarissimi, свои Accuratissinu и Miriutissimi[462]. Круглая шляпа дает одному право выступать на ученых диспутах, другому квадратная — обучать, а шляпа с кисточкой чуть ли не освящает покрываемую ею голову. Но там, где поощряется истинное знание, подобные внешние эмблемы постепенно выводятся. Мантия, отороченная горностаем, величественная борода и волочащийся шлейф изгнаны за ненадобностью; философы одеваются, говорят и думают как обычные люди, и скорнякам, шляпникам и пажам остается лишь оплакивать век учености.

[458] ...в чем мать родила. — О страсти китайцев к азартным играм, во время которых они проигрывают иногда все состояние и даже детей и жен, пишет Ле Конт (II, 80).

[459] ...испустила дух, едва успев заглянуть в свои карты. — Анекдот о картежнице, игравшей на смертном одре, заимствован из «Избранных заметок» Сент-Эвремона (1616-1703) (The Miscellaneous remains of cardinal Perron... monsr St. Evremont, 1707, p. 290-291).

[460] ...предложив в залог усы и бороду. — Анекдот заимствован из «Персидских писем» Монтескье (LXXVIII).

[461] Отец Матвей. — Итальянский миссионер Маттео Риччи (1552-1610) считается одним из основателей католической миссии в Китае; обладал некоторыми познаниями в математике и астрономии; добился даже разрешения императора на постройку церкви в Пекине. Рассказанный анекдот, по-видимому, придуман Голдсмитом.

[462] Светлейшие умы и Пресветлейшие умы, свои Точнейшие умы и Наиточнейшие умы (итал.).