— Теперь надо сдаться на милость победителям, — сказал он.
Опять начались возражения, негодования, споры, требования, наконец, просто просьбы помочь царю в эти минуты и не губить отечества. Говорили все»[2176]. В эту минуту вошел Мордвинов и доложил Рузскому, что император может его принять. Главнокомандующий фронтом и его начальник штаба направились к выходу, неохотно пообещав после аудиенции вернуться и рассказать о результатах беседы и оставив свиту в шоке.
«С цинизмом и грубой определенностью сказанная Рузским фраза — «надо сдаваться на милость победителя» — все уясняла и с несомненностью указывала, что не только Дума, Петроград, но и лица высшего командного состава на фронте действуют в полном согласии и решили произвести переворот, — писал Дубенский. — …Чувство глубочайшего негодования, оскорбления испытывали все. Более быстрой, более сознательной предательской измены своему Государю представить себе трудно. Думать, что Его Величество сможет поколебать убеждение Рузского и найти в нем опору для своего противодействия начавшемуся уже перевороту — едва ли можно было. Ведь Государь оказался отрезанным от всех. Вблизи находились только войска Северного фронта, под командой того же генерала Рузского, признающего «победителей».
Генерал-адъютант К. Д. Нилов был особенно возбужден, и когда я вошел к нему в купе, он, задыхаясь, говорил, что этого предателя Рузского надо арестовать и убить, что погибнет государь и вся Россия»[2177]. Идея Нилова не была лишена разумного основания и актуальности. Но никто так и не довел ее до Николая, а самому ему она не пришла в голову (точнее, не пришла вовремя). В свите царя не было ни одного самостоятельного политика и ни одного человека, которого можно было назвать политическим советником. Это было «техническое окружение». Им крайне трудно было представить, как можно давать советы императору, они привыкли выполнять его приказы. Мрачный Нилов заперся в своем купе и причитал о недопустимости оставления трона А сам Николай II мог еще не заподозрить откровенную измену: он слишком доверял своим генералам. Даже в ту минуту.
Генерал Рузский вошел в императорский вагон.
«По словам Рузского, Государь при встрече сохранял свое всегдашнее спокойствие и пригласил его к обеду. Государь задавал обычные вопросы о положении Северного фронта, о событиях в Петрограде. О пути своем до Вишеры и о повороте на Псков Его Величество лишь кратко рассказал в момент встречи, выслушав рапорт, и сказал, что надеется, наконец, узнать точно от Родзянко, который вызван в Псков, ибо положение настолько серьезно, что он выехал из Ставки, чтобы быть ближе к месту, где разыгрываются события, и иметь возможность лично говорить с нужными людьми и выиграть время. После этого Рузский испросил аудиенцию для важного доклада по поручению Алексеева об общем положении вещей еще до приезда Родзянко, и Государь назначил ему время около девяти часов вечера»[2178]. Немного иначе главкосев опишет этот эпизод Андрею Владимировичу: «На мой вопрос, получил ли Государь мою телеграмму об ответственном министерстве, Государь ответил, что получил и ждет сюда Родзянко, что меня очень обрадовало, и мы могли бы знать, что делается в столице, после чего был приглашен к обеду»[2179].
«Обед, хотя и короткий, тянулся мучительно долго, — вспоминал Мордвинов. — Моим соседом был Данилов, и я с ним не сказал ни одного слова. Остальным тоже было, видимо, не по себе. Государь спокойно поддерживал разговор с Рузским и графом Фредериксом, сидевшим рядом с Его Величеством»[2180].
После обеда Рузский ушел в свой поезд, чтобы собрать бумаги к докладу и принять донесения с вверенного ему фронта. В тот момент стало ясно, что Родзянко не приедет. Около десяти вечера Рузский вернулся в императорский поезд. Человек, не имевший ни малейшего политического опыта, принимал на себя ответственность за будущее России.
По его словам, там он встретил Воейкова, которого просил доложить царю о своем прибытии. Дворцовый комендант вместо этого якобы заставил Рузского полчаса прождать в коридоре, поскольку был занят развешиванием картинок в своем купе (по некоторым мемуарам, Воейков только и делал все эти дни, что вешал картинки. Сколько их у него было?). Только после грозного замечания о фатальности надвигающихся событий побледневший Воейков отравился к Николаю, и Рузский был принят.
Воейков припоминал этот момент по-другому: «В ожидании приема Его Величеством генерал Рузский обратился ко мне в салон-вагоне поезда в присутствии дежурного флигель-адъютанта герцога Лейхтенбергского со словами: «Вот что вы наделали… вся ваша распутинская клика… до чего вы теперь довели Россию». Я счел совершенно неуместным в императорском поезде объясняться с человеком, обвинявшим меня в каких-то отношениях с Распутиным, зная доподлинно, что генерал Рузский, будучи по болезни уволен с поста главнокомандующего Северо-Западным фронтом, сыпал с Кавказа (где лечился) телеграмму за телеграммой тому же Распутину, прося его молитв о возвращении его на этот фронт… Вскоре генерал Рузский был принят Государем»[2181]. О дальнейшем известно только со слов Рузского, единственного — помимо императора — свидетеля разговора.
Есть разные психологические типы лидеров. Одних смертельная опасность возбуждает, заставляет идти на риск. Такими были, скажем, Керенский или Ленин. Для других характерна растерянность перед роком. Николая отмечала мистическая покорность судьбе. «Государь был спокоен и внимательно слушал доклад генерала, который начал, сказав, что ему известно из настоящих событий только то, что сообщено за эти три дня из Ставки и от Родзянко. Затем он доложил, что ему трудно говорить, доклад выходит за пределы его компетенции и он опасается, что Государь, может быть, не имеет к нему достаточно доверия, так как привык слушать мнения генерала Алексеева, с коим он, Рузский, в важных вопросах часто не сходится… Государь прервал генерала и предложил ему высказываться со всей откровенностью.
Тогда Рузский стал с жаром доказывать Государю необходимость немедленного образования ответственного перед палатами министерства. Государь возражал спокойно, хладнокровно и с чувством глубокого убеждения… Основная мысль Государя была, что он для себя в своих интересах ничего не желает, ни за что не держится, но считает себя не вправе передать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, «подав с кабинетом в отставку».
— Я ответственен перед Богом и Россией за все, что случилось и случится, — сказал Государь, — будут ли министры ответственны перед Думой и Государственным Советом — безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность.
Рузский старался доказать Государю, что его мысль ошибочна, что следует принять формулу: «Государь царствует, а правительство управляет». Государь говорил, что эта формула ему не понятна, что надо быть иначе воспитанным, переродиться, и опять оттенил, что он лично не держится за власть, но только не может принять решения против своей совести и, сложив с себя ответственность за течение дел перед людьми, не может считать, что он сам не ответственен перед Богом. Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров, и высказывал свое убеждение, что общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, все люди, совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей»[2182]. Николаю не откажешь в чувствах чести, ответственности, в прозорливости. Ему не хватило воли.
Рузский спорил, сыпал традиционными аргументами прогрессивной общественности в пользу ответственного министерства. Против этого Николай мог легко возражать. Тогда Рузский прибег к документам, предложив императору полученные телеграммы. Мы не знаем точно, какие именно послания генерал предъявил Николаю (кроме одного — от Алексеева). Но мы знаем, какие у Рузского были и какие он мог предъявить.
Имелась переданная из Ставки телеграмма, посланная царю Мрозовским из Москвы: «Вашему Императорскому Величеству всеподданнейше доношу: большинство войск с артиллерией передалось революционерам, во власти которых поэтому находится весь город; градоначальник с помощником выбыли из градоначальства; получил от Родзянки предложение признать временную власть комитета Государственной думы, положение крайне серьезное, при нынешних условиях не могу влиять на ход событий, опасаюсь утверждения власти крайних левых, образовавших исполнительный комитет, промедление каждого часа увеличивает опасность; получаю от более благомыслящей части населения заявления, что призвание нового министерства восстановит порядок и власть. Срочно испрашиваю повеления Вашего Величества»[2183].
Была телеграмма от Брусилова на имя графа Фредерикса с просьбой к императору «признать совершившийся факт и мирно и быстро закончить страшное положение дела. Россия ведет грозную войну, от решения которой зависит участь и нашего Отечества и Царского Дома. Во время такой войны вести междоусобную брань совершенно немыслимо, и она означала бы безусловный проигрыш войны, к тому времени, как обстановка складывается для нас благоприятно. Это угрожает катастрофой и во внутренних делах»[2184]. Какой именно факт Брусилов предлагал признать, из телеграммы неясно, но, очевидно, что он выступал против военной операции.
У Рузского была телеграмма, переданная помощником начальника штаба Верховного главнокомандующего генералом В. Н. Клембовским: «Доложить Его Величеству о безусловной необходимости принятия тех мер, которые указаны в телеграмме генерала Алексеева Его Величеству, так как им это представляется единственным выходом из создавшегося положения. Великий князь Сергей Михайлович со своей стороны полагает, что наиболее подходящим лицом был бы Родзянко, пользующийся доверием»[2185]. Наконец, главный козырь — сама упомянутая телеграмма от начальника штаба, которую он отправил из Ставки еще в 15.50.
Она, в частности, гласила: «Беспорядки в Москве, без всякого сомнения, перекинутся в другие большие центры России… Революция в России, а последняя неминуема, раз начнут беспорядки в тылу, знаменует собой позорное окончание войны со всеми тяжелыми для России последствиями… Требовать от армии, чтобы она спокойно сражалась, когда в тылу идет революция, невозможно… Пока не поздно, необходимо немедленно принять меры к успокоению населения и восстановить нормальную жизнь в стране. Подавление беспорядков силою при нынешних условиях опасно и приведет Россию и армию к гибели. Пока Государственная дума старается водворить возможный порядок, но если от Вашего Императорского Величества не последует акта, способствующего общему успокоению, власть завтра же перейдет в руки крайних элементов, и Россия не переживет все ужасы революции. Умоляю Ваше Величество ради спасения России и династии поставить во главе правительства лицо, которому бы верила Россия, и поручить ему образовать кабинет. В настоящую минуту это единственное спасение. Медлить невозможно, и необходимо это провести безотлагательно. Докладывающие Вашему Величеству противное бессознательно или преступно ведут Россию к гибели и позору и создают опасность для династии Вашего Императорского Величества»[2186]. Первый человек в военной иерархии страны фактически отказывал Верховному главнокомандующему в поддержке.
Генерал Дубенский, который сам при беседе не присутствовал, но был о ней наслышан, свидетельствовал, что после ознакомления с мнением начштаба император заметил, «что он обо всем переговорил перед своим отъездом из Ставки с генералом Алексеевым, послал Иванова в Петроград.
— Когда же мог произойти весь этот переворот? — сказал Государь. Рузский ответил, что это готовилось давно, но осуществилось после 27 февраля, то есть после отъезда Государя из Ставки. Перед царем встала картина полного разрушения его власти и престижа, полная его обособленность, и у него пропала всякая уверенность в поддержке со стороны армии, если главы ее в несколько дней перешли на сторону врагов императора»[2187]. Император понял, что Алексеев выражал позицию всей военной верхушки. Рузский подтверждал, что именно телеграмма начальника штаба была решающей для «Государя, и он мне ответил, что согласен, и сказал, что напишет сейчас телеграмму. Не знаю, удалось ли бы мне уговорить Государя, не будь телеграммы Алексеева, сомневаюсь».
Николай дрогнул. Через полтора часа разговора с Рузским он дал согласие. Но на что? Император сам сел писать телеграмму, и вскоре Воейков передаст ее Рузскому, который ждал в свитском вагоне. И дворцовый комендант, и главкосев одинаково передают ее содержание. «Когда генерал Рузский ушел, — писал Воейков, — Государь позвал меня к себе и передал телеграмму, составленную им на имя Родзянки, в которой Его Величество объявлял свою монаршую волю дать ответственное министерство, сохранив ответственность лично перед ним как верховным вождем армии и флота, министров военного и морского, а также по делам иностранной политики — министра иностранных дел»[2188]. Рузский подтверждал: «Телеграмма была редактирована так. После слов «признать за благо» и т. д. стояло «поручаю Вам (Родзянко) сформировать новый кабинет и выбрать министров за исключением военного, морского и иностранных дел»[2189]. То есть совершенно очевидно, что Николай II соглашался на правительство, ответственное перед ним лично, а вовсе не перед Думой или кем-либо еще. Это было совсем не то, на чем настаивали оппозиция и Ставка. И именно поэтому телеграмма императора была не пропущена военными, которые уже сами решали, каковой должна быть монаршая воля. О ее содержании в стране так и не узнают.
Воейков утверждает: «Государь повелел мне сейчас же отправить по Юзу эту телеграмму Родзянке, чтобы по возможности скорее получить от него ответ, как и сведения обо всем, что творится в Петрограде. Пройдя от Его Величества в свитский вагон, куда зашел генерал Данилов, я просил его распорядиться о предоставлении мне аппарата Юза для передачи телеграммы Государя. Рузский, который после доклада у Его Величества прошел в купе министра двора, услыхав это, вышел в коридор, вмешался в разговор и заявил, что это невозможно. Я ему сказал, что это — повеление Государя, а мое дело — от него потребовать его исполнения. Генерал Рузский вернулся к министру двора графу Фредериксу и сказал, что такого «оскорбления» он перенести не может, что он здесь — главнокомандующий генерал-адъютант, что сношения Государя не могут проходить через его штаб помимо него и что он не считает возможным в такое тревожное время допустить Воейкова пользоваться аппаратом его штаба. Министр двора, выслушав генерала Рузского, пошел со мною к Его Величеству и доложил ему о происшедшем столкновении. Государь удивился требованию генерала Рузского, но, желая прекратить всякие недоразумения, взял от меня телеграмму и отдал ее графу Фредериксу с приказанием передать Рузскому для отправки»[2190]. Воейков полагал, что телеграмма была отправлена. Однако это не так. И Рузский это подтвердил великому князю Андрею Владимировичу.
«Прочитав ее, я увидел, что там ни слова об ответственном министерстве… Тогда я обратился к Воейкову с просьбой доложить Государю, что мне он говорил о даровании ответственного министерства, а в телеграмме сказано лишь о сформировании нового кабинета без указания, перед кем он ответственен. Воейков вытаращил на меня глаза, заерзал на диване и очень нехотя пошел к Государю. Я остался один ждать. Ждал час, пошел второй, и ничего. Тогда я попросил одного из адъютантов сходить доложить Государю, ждать ли мне или можно ехать в штаб. Я чувствовал себя не совсем хорошо, да еще безумно устал, и еле держался на ногах… Прождал я всего около 2-х часов, был уже первый час ночи, когда меня позвали к Государю. Там был граф Фредерикс, и Государь передал мне вновь составленную телеграмму, где было прямо сказано о даровании ответственного министерства без ограничений военного, морского и иностранных дел, и поручается Родзянко сформировать кабинет»[2191]. Итак, Рузский не передавал первой телеграммы, потому что она его не устроила (как вариант, не устроила Ставку, куда она все-таки была передана, Родзянко ее точно не получал). Это он запомнил хорошо. Но он явно «запамятовал» обстоятельства появления второй телеграммы.
Из слов Рузского совершенно не понятно, чего это вдруг, услышав о возражениях генерала, император пересмотрел — хоть и продумал два часа — свое только что принятое решение. А в действительности было вот что: еще одно объемное послание от Алексеева, с которым Рузский еще раз был у Николая II.
Эта телеграмма от Алексеева была передана в Псков для вручения императору в 22.30: «Ежеминутно растущая опасность распространения анархии во всей стране, дальнейшего разложения армии и невозможности продолжения войны при создавшейся обстановке — настоятельно требуют издания Высочайшего акта, могущего еще успокоить умы, что возможно только путем признания ответственного министерства и поручения составления его председателю Государственной думы. Поступающие сведения дают основание надеяться на то, что думские деятели, руководимые Родзянко, еще могут остановить всеобщий развал, и что работа с ними может пойти, но утрата всякого часа уменьшает последние шансы на сохранение и восстановление порядка и способствует захвату власти крайними левыми элементами. Ввиду этого усердно умоляю Ваше Императорское Величество на немедленное опубликование из Ставки нижеследующего Манифеста»[2192].
Историю создания этого Манифеста в тот же вечер занес в свой дневник полковник оперативного отдела Ставки Пронин: «Сейчас только возвратился из редакции «Могилевских известий». Генерал-квартирмейстер приказал мне добыть, во что бы то ни стало, образец Высочайшего Манифеста. В указанной редакции, вместе с секретарем ее, я разыскал № за 1914 год с текстом Высочайшего Манифеста об объявлении войны. В это время уже был составлен проект Манифеста о даровании ответственного министерства. Составляли его ген. Алексеев, ген. Лукомский, камергер Высоч. Двора Н. А. Базили и великий князь Сергей Михайлович. Текст этого Манифеста с соответствующей припиской генерала Алексеева послан Государю в 22 час. 20 мин.»[2193]
В Манифесте, помимо прочего, провозглашалось: «Объявляем всем верным Нашим подданным: Грозный и жестокий враг напрягает последние силы для борьбы с нашей родиной. Стремясь сильнее сплотить все силы народные для скорейшего достижения победы, я признал необходимым призвать ответственное (перед представителями народа) министерство, возложив образование его на председателя Государственной думы Родзянко, из лиц, пользующихся доверием всей России. Уповаю, что все верные сыны России, тесно объединившись вокруг престола и народного представительства, дружно помогут доблестной армии завершить ее великий подвиг. Во имя нашей возлюбленной Родины призываю всех русских людей к исполнению своего святого долга перед нею, дабы вновь явить, что Россия столь же несокрушима, как и всегда, и что никакие козни врагов не одолеют ее. Да поможет нам Господь Бог»[2194].
По утверждению Рузского, император этот текст одобрил. Вполне возможно. Однако под Манифестом не было его подписи. Да и сам текст говорит о том, что, если Николай его читал, то не правил. Иначе он вряд ли допустил бы такие слова, как «признал», «уповаю», «призываю», ведь высочайшие манифесты никогда не писались от первого лица единственного числа. Как бы то ни было, Родзянко получит Манифест точно в том виде, как он был получен Рузским из Ставки, без каких-либо исправлений (обычно император внимательно относился к текстам и правил их). Причем получит не сразу. «Сперва Государь хотел телеграмму направить в Ставку, а оттуда в Петроград для распубликования, но потом было решено для ускорения передать ее лично Родзянко, который был вызван мной к аппарату в Главный штаб, и Родзянко обещал быть на аппарате в 3 ч. утра, — поведает Рузский. — Оставалось два с половиной часа до разговора, и было решено ему передать лично для распубликования. Кроме того, телеграмма была послана в Ставку Алексееву и прошла по всем фронтам»[2195].
Поздно ночью Дубенский вышел из вагона и пошел на вокзал. «Там было пустынно, дежурили только железнодорожные служащие. Около царских поездов стояла наша охрана, солдаты железнодорожного полка спокойно и чинно отдавали честь. Полная тишина всюду и окончательное безлюдье… Государь в эту ночь, с 1 на 2 марта, долго не спал. Он ждал опять прихода генерала Рузского к себе, после его разговоров с Петроградом и Ставкой, но Рузский не пришел. Его Величество говорил с графом Фредериксом, Воейковым и Федоровым о Царском, и его очень заботила мысль о Петрограде, семье, так как уже с 27 февраля, то есть два дня Его Величество ничего не знал и никаких сношений с Царским Селом не было»[2196].
[2176] Там же. С. 59–60.
[2177] Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 61.
[2178] Рузский Н. В. Пребывание Николая II в Пскове. С. 150.
[2179] Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова (1914–1917). М., 2008. С. 302.
[2180] Мордвинов А. А. Последние дни императора. С. 106.
[2181] Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 230.
[2182] Рузский Н. В. Пребывание Николая II в Пскове. С. 152–153.
[2183] Блок А. Последние дни императорской власти. С. 89–90.
[2184] Красный архив. № 2 (21). 1927. С. 42, 47.
[2185] Там же. С. 42.
[2186] Красный архив. № 2(21). 1927. С. 39–40.
[2187] Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 62.
[2188] Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 231
[2189] Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова. С. 303.
[2190] Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 231–232.
[2191] Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова. С. 303.
[2192] Красный архив. № 2 (21). 1927. С. 53.
[2193] Пронин В. М. Последние дни Царской Ставки. Белград, 1930.
[2194] Красный архив. № 2 (21). 1927. С. 53.
[2195] Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова. С. 303.
[2196] Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 63.