— Да, конечно, надо… Но события так бегут…
— Это все равно… Надо правительство, и надо, чтобы вы его составили… Только вы можете это сделать… Давайте подумаем, кто да кто…
Между бесконечными разговорами и тысячью людей, хватающих его за рукава, принятием депутаций, речами на нескончаемых митингах в Екатерининском зале; сумасшедшей ездой по полкам; обсуждением прямопроводных телеграмм из Ставки; грызней с возрастающей наглостью «исполкома» — Милюков, присевший на минутку где-то на уголке стола, — писал список министров…
Так, на кончике стола, в этом диком водовороте полусумасшедших людей, родился этот список из головы Милюкова, причем и голову эту пришлось сжимать обеими руками, чтобы она хоть что-нибудь могла соображать»[2158]. Роль Милюкова в написании списка правительства не оспаривается. Но он не брал список исключительно из собственной головы, иначе в нем не было бы ряда фамилий, Милюкову явно не близких.
В основу состава правительства были положены ходячие списки проектировавшихся «ответственных министерств», к которым добавили, прежде всего, руководителей широко разрекламированных планов дворцового переворота — предполагалось наличие у них организационных структур и возможностей, а также наличие тесных связей с армейскими кругами. Кроме того, конъюнктура диктовала включение кого-то из социалистов.
Князь Львов, который был весьма слабо известен в думских кругах, в том числе и Милюкову, оказался консенсусной фигурой на пост главы правительства как воплощение Земства. Следующие два по значимости портфеля — министра иностранных дел и военного министра, — как и планировалось задолго до революции, были закреплены за самим Милюковым и Гучковым. «А. И. Шингарев, только что облеченный тяжелой обязанностью обеспечения столицы продовольствием, получил министерство земледелия, а в нем и не менее тяжелую задачу — столковаться с левыми течениями в аграрном вопросе, — объяснял дальше Милюков логику формирования кабинета. — А. И. Коновалов и А. А. Мануйлов получили посты, соответствующие социальному положению первого и профессиональным занятиям второго — министерство торговли и министерство народного просвещения. Наконец, участие правых фракций прогрессивного блока в правительстве было обеспечено введением И. В. Годнева и В. Н. Львова, думские выступления которых сделали их бесспорными кандидатами на посты государственного контролера и обер-прокурора Синода. Самый правый из блока, В. В. Шульгин, мог бы войти в правительство, если бы захотел; но он отказался и предпочел остаться в трудную для родины минуту при своей профессии публициста»[2159]. Комиссаром Финляндии был назначен Родичев. На министерство юстиции первоначально планировался Маклаков. То есть правительство предполагалось в составе представителей партий Прогрессивного блока. Однако сразу же пришлось вносить коррективы.
«Милюков огласил состав на перманентном митинге в залах Таврического дворца и вызвал бурный протест. Тогда члены Прогрессивного блока стали уговаривать Керенского и пожертвовали Маклаковым»[2160]. Уговаривали и Чхеидзе, но он не поступился партийными принципами, призывавшими не участвовать в правительстве.
Еще два ключевых поста получили люди, которых не называли ранее в качестве возможных министров и чьи кандидатуры вызвали всеобщее недоумение, которое не скрывал в своей «Истории второй русской революции» и Милюков: «Н. В. Некрасов и М. И. Терещенко, два министра, которым суждено было потом сыграть особую роль в революционных кабинетах, как по их непосредственной личной близости с А. Ф. Керенским, так и по их особой близости к конспиративным кружкам, готовившим революцию, получили министерства путей сообщения и финансов. Выбор этот оказался непонятным для широких кругов». Зато его хорошо поняли посвященные и сам Милюков, недвусмысленно указавший на близость к Керенскому и конспиративным кругам — по масонской линии.
Роль этих кругов в формировании Временного правительства была немалой, но не решающей. Как признавал Гальперн, «собраний Верховного Совета как такового в первые дни революции не было; поэтому не было в нем обсуждения вопроса о составе Временного правительства. Но группа руководящих деятелей — Коновалов, Керенский, Некрасов, Карташев, Соколов и я — все время были вместе, по каждому вопросу обменивались мнениями и сговаривались о поведении. Но говорить о нашем сознательном воздействии на формирование правительства нельзя: мы все были очень растеряны и сознательно сделать состав Временного правительства более левым, во всяком случае, не ставили. Тем не менее, известное влияние мы оказали, и это чувствовали наши противники»[2161]. Аврех, разоблачавший в советское время «масонский миф», насчитал в правительстве трех братьев — Керенского, Некрасова и Коновалова. Соловьев уверенно добавляет к ним Шингарева и Терещенко[2162]. Отдельный вопрос — принадлежность к ложам самого премьера Львова.
Гессен в своих мемуарах приводит слова лидера кадетов: «Милюков говорил: «При образовании Временного правительства я потерял 24 часа (а тогда ведь почва под ногами горела) чтобы отстоять князя Г. Е. Львова против кандидатуры М. В. Родзянко, а теперь думаю, что сделал большую ошибку. Родзянко был бы больше на месте»». Я был с этим вполне согласен, но ни он, ни я не подозревали, что значение кандидатуры как Терещенко, так и Львова скрывалось в их принадлежности к масонству»[2163]. Большинство современных историков в масонстве Львова сильно сомневаются. Но не исключено, что он им симпатизировал. Иначе как объяснить появление в кабинете Некрасова и Терещенко? Кто их мог пролоббировать? Ведь не один же Керенский, которому самому сначала места в правительстве не нашлось.
Вечером, как свидетельствовал Милюков, «временный комитет и правительство собрались для предварительного обмена мнений. Я не помню содержания беседы: едва ли она и сосредоточивалась на специальных вопросах. Но хорошо помню произведенное на меня, а вероятно и других, впечатление. Мы не почувствовали перед собой вождя. Князь был уклончив и осторожен: он реагировал на события в мягких, расплывчатых формах и отделывался общими фразами. В конце совещания ко мне нагнулся И. П. Демидов и спросил на ухо: «Ну что? ну как?» Я ему с досадой ответил одним словом — тоже на ухо: «Шляпа!»[2164].
Немного более информативен Керенский: «К вечеру 1 сентября Временный комитет лихорадочно работал над завершением правительственного манифеста, который предполагалось опубликовать на следующий день. В тот момент мы занимались в основном формированием министерств. Вопрос о верховной исполнительной власти в повестке дня не стоял, ибо большинство Временного комитета Думы все еще считало само собой разумеющимся, что вплоть до достижения совершеннолетия наследником престола Алексеем Великий князь Михаил Александрович будет выполнять функции регента. Однако в ночь с 1 на 2 марта почти единодушно было принято решение, что будущее государственное устройство страны будет определено Учредительным собранием»[2165].
Именно в этом духе был выдержан манифест ВКГК, который гласил: «Временный Комитет членов Государственной думы в целях предотвращения анархии и для восстановления общественного спокойствия после низвержения старого государственного строя постановил: организовать впредь до созыва Учредительного собрания, имеющего определить форму правления Российского государства, правительственную власть, образовав для сего Временный общественный Совет министров в составе нижеследующих лиц, доверие к которым страны обеспечено их прошлою общественной и политической деятельностью»[2166]. В списке значилось 12 фамилий министров. Председатель Львов был формально беспартийным. Кадетов оказалось больше всех — Милюков, Некрасов, Мануйлов, Шингарев, Родичев. Октябристов представляли Гучков и Годнее, центр — Львов, прогрессистов — Коновалов и Терещенко, трудовиков — Керенский.
Провозгласив «низвержение старого государственного строя», Временный комитет очевидно спешил. Судьба этого строя решалась в те часы не столько в Таврическом дворце, сколько в Пскове, куда прибыл царь.
Псковская западня
Реальным хозяином в Пскове был командующий армиями Северного фронта генерал Рузский, который и сыграет — вместе с Алексеевым — решающую роль в последних актах драмы, связанной с уничтожением Российской империи. Великая княгиня Мария Павловна-младшая описывала его внешность: «невысокий худощавый пожилой человек с сутулыми плечами, запавшими щеками и густыми седыми волосами, постриженными на немецкий манер «бобриком». Глубоко посаженные глаза блестели за очками в золотой оправе»[2167]. А таким его запомнила Зинаида Гиппиус: «Маленький, худенький старичок, постукивающий мягко палкой с резиновым наконечником. Слабенький, вечно у него воспаление легких… Болтун невероятный»[2168].
Как нам известно, Рузский был в курсе всех планов заговоров и вполне им сочувствовал. И он был против миссии генерала Иванова и нехотя выполнял приказы об отправке воинских частей с вверенного ему фронта. О последующем — только со слов непосредственных участников событий и из документов, в подлинности которых никто не сомневается.
Об атмосфере в штабе Северного фронта свидетельствует дневник генерала-квартирмейстера Болдырева. 1 марта, еще до прибытия императора, он записывал: «Решается судьба России… Пскову и Рузскому, видимо, суждено сыграть великую историческую роль… Здесь, в Пскове, окутанному темными силами монарху придется вынужденно объявить то, что можно было сделать вовремя… Я сказал Данилову, что сегодня вопрос надо кончить, что завтра уже будет поздно. Видимо, они с Рузским решили, что другого выхода нет»[2169]. Рузский, который не успеет оставить никаких мемуаров, тем не менее, рассказывал о событиях тех дней многим собеседникам. Наиболее систематически его воспоминания записал генерал Вильчковский, регулярно общавшийся с Рузским в течение года в 1917–1918 гг., а также великий князь Андрей Владимирович. Итак, вечером 1 марта обстановка в глазах Рузского выглядела следующим образом: «В Петрограде образовалось для восстановления государственного и общественного порядка новое правительство в лице Временного комитета Государственной думы, о чем сообщило официально телеграфное агентство; военный бунт приходит к концу; очевидно, что комитет с ним справился и продвижение отрядов генерала Иванова приобретало другой характер; правительство это Ставкой признано…»[2170].
К Пскову первым около 7 часов вечера подошел литерный «Б». В поезде свиты ехал генерал Дубенский: «Станция темноватая, народу немного, на платформе находился псковский губернатор, несколько чинов местной администрации, пограничной стражи генерал-лейтенант Ушаков и еще небольшая группа лиц служебного персонала. Никаких официальных встреч, вероятно, не будет и почетного караула не видно»[2171].
Императорский поезд подошел к вокзалу в 19.35. «Будучи дежурным флигель-адъютантом, я стоял у открытой двери площадки вагона и смотрел на приближающуюся платформу, — писал полковник Мордвинов. — Она была почти не освещена и совершенно пустынна. Ни военного, ни гражданского начальства (за исключением, кажется, губернатора), всегда задолго и в большом количестве собиравшегося для встречи Государя, на ней не было»[2172].
Ситуация была действительно беспрецедентной, о чем напишет князь Трубецкой — в то время заместитель главы уполномоченного Всероссийского земского союза по Северному фронту. «Я решил ехать на вокзал, туда, где был Государь… Вокзал был как-то особенно мрачен. Полиция и часовые фильтровали публику…
— Где поезд Государя Императора? — решительно спросил я какого-то дежурного офицера, который указал мне путь, но предупредил, что для того, чтобы проникнуть в самый поезд, требуется особое разрешение. Я пошел к поезду. Стоянка царского поезда на занесенных снегом неприглядных запасных частях производила гнетущее впечатление. Не знаю почему — этот охраняемый часовыми поезд казался не царской резиденцией с выставленным караулом, а наводил неявную мысль об аресте»[2173]. Итак, поезд императора был поставлен на запасные пути, вокзал оцеплен, никакой официальной встречи не было, как не было на перроне и генерала Рузского.
Дубенский и барон Штакельберг прошли в вагон лиц свиты. «Мы застали всех в коридоре: тут был граф Фредерикс, К. Д. Нилов, князь Долгорукий, граф Граббе, С. П. Федоров, герцог Лейхтенбергский. Уже знали, что почетного караула не будет и Его Величество на платформу не выйдет». Царь на короткое время принял губернатора, который, вопреки обыкновению, не пригласил его в свой дом. Ждали Рузского, который на время пребывания императора перебрался из штаба в собственный поезд, приказав находиться с ним генералов Данилова и Савича.
«Еще прошло несколько минут, и я увидел, наконец, генерала Рузского, переходящего рельсы и направляющегося в нашу сторону, — свидетельствовал Мордвинов. — Рузский шел медленно, как бы нехотя и, как нам всем невольно показалось, будто нарочно не спеша. Голова его, видимо в раздумьи, была низко опущена»[2174]. То же запомнилось и Дубенскому: «Рузский шел согбенный, седой, старый, в резиновых галошах; он был в форме Генерального штаба. Лицо у него было бледное, болезненное и глаза из-под очков смотрели неприветливо. Небольшой с сильной проседью брюнет генерал Данилов, известный в армии и штабах под именем «черный», следовал за главнокомандующим. Они вошли в вагон свиты…»[2175]. Рузский прошел в купе Долгорукого, где вокруг командующего фронтом столпилась вся свита. Все хотели говорить и перебивали друг друга, хотели узнать обстановку и призывали Рузского помочь императору. Генерал отвалился в угол дивана и саркастически на всех смотрел. Повествует Дубенский:
«— Теперь уже поздно, — сказал Рузский. — Я много раз говорил, что необходимо идти в согласии с Государственной думой и давать те реформы, которые требует страна. Меня не слушали. Голос хлыста Распутина имел большее значение. Им управлялась Россия. Потом появился Протопопов и сформировано ничтожное министерство князя Голицына. Все говорят о сепаратном мире, — и т. д. и т. д. с яростью и злобой говорил генерал-адъютант Рузский.
Ему начали возражать, указывали, что он сгущает краски и многое в его словах неверно. Граф Фредерикс вновь заговорил:
— Я никогда не был сторонником Распутина, я его не знал и, кроме того, вы ошибаетесь, он вовсе не имел такого влияния на все дела.
— О вас, граф, никто не говорит. Вы в стороне стоите, — ответил Рузский, и в этих словах чувствовалось указание, что ты, дескать, стар и не в счет.
— Но, однако, что же делать? Вы видите, что мы стоим над пропастью. На вас только и надежда, — спросили разом несколько человек Рузского.
Век не забуду ответа генерал-адьютанта Рузского на этот крик души всех нас, не меньше его любивших Россию и беззаветно преданных Государю Императору.
[2158] Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 478, 487.
[2159] Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 45.
[2160] Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 210.
[2161] Николаевский Б. И. Русские масоны и революция. М., 1990. С. 71.
[2162] Аврех А. Я. Масоны и революция. М., 1990. С. 195; Соловьев О. Русские масоны. М., 2006. С. 270.
[2163] Гессен И. В. В двух веках. Жизненный отчет. Берлин, 1937. С. 217–218.
[2164] Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 256–257.
[2165] Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 144.
[2166] ГА РФ. Ф. 6. Оп. 2. Д. 120. Л. 1.
[2167] Воспоминания великой княгини Марии Павловны. М., 2004. С. 220.
[2168] Гиппиус З. Дневники. С. 152.
[2169] Цит. по: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 223.
[2170] Рузский Н. В. Пребывание Николая II в Пскове 1 и 2 марта 1917 г. (Беседа с генералом С. Н. Вильчковским) // Отречение Николая II. С. 149.
[2171] Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 58.
[2172] Мордвинов А. А. Последние дни императора. С. 104.
[2173] Трубецкой С. Е. Минувшее. М., 1991.
[2174] Мордвинов А. А. Последние дни императора. С. 104.
[2175] Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 59.