Тема и сюжет, не соответствующие модельным для социальной критики, априорно оцениваются как неудовлетворительные. Это редуцирование женского творчества в «женский вопрос» станет характерной чертой рецепции женской литературы в 60-e годы[409]. Одновременно Белинский отдает дань и уже известным нам критическим стереотипам, например, подчеркивая скромность Е. Ган и отсутствие у нее писательских амбиций: «она была чужда печатного самолюбия, и только внешняя необходимость заставляла ее печататься»[410].
Статья Белинского, о которой шла речь, не только задала парадигму отношения к женской литературе «разночинской» критики, но и создала некоторые предубеждения, которые повторяются из статьи в статью вплоть до сегодняшнего дня, защищенные авторитетом Белинского как «отца-прародителя» русской критики: об Анне Буниной как трудолюбивой, но ничтожной графоманке, о Марье Жуковой как об авторке романтических повестей, «где жизнь представляется раскрашенная розовой краскою поддельной идеализации»[411], чуждых иронии, о том, что юмор и ирония вообще не совместимы с женской литературой, о том, что «лучшая повесть Зенеиды Р — вой — это, без сомнения, „Теофания Абиаджио“[412]»[413], и т. п.
Однако, несмотря на то что статья Белинского о Елене Ган создала новый критический дискурс отношения к женской литературе, старые стереотипы восприятия и оценки, о которых мы подробно говорили выше, не ушли со сцены. Их (хотя и не в столь откровенном, как у Рахманного, варианте) можно видеть, например, в обширной рецензии И. С. Тургенева на роман Евгении Тур «Племянница» (1852)[414] или в фельетоне А. Дружинина 1856 года «Женщина-писательница»[415], как, впрочем, и в других, более поздних критических текстах[416].
Диана Грин в своей статье о рецепции творчества и личностей русских женщин-поэтов XIX века[417] показывает, как созданные в мужской критике стереотипы женственности: дева-мученица (virgin-martyr), пассивная жертва (passive victim), неприметная женщина, «девушка без кавалера» (invisible woman, wallflower), беспутная женщина (disreputable woman), мужественная, мужеподобная женщина (masculine woman) определили поэтическую репутацию соответственно Е. Кульман, Ю. Жадовской, Н. Тепловой, Е. Ростопчиной и К. Павловой. Предвзятый подход к их творчеству, с точки зрения Грин, привел к тому, что оценки критики и в XIX, и в ХХ веке были пристрастны и некомпетентны. Писавшие о них не замечали их инноваций, а в тех случаях, когда их компетентность была неоспорима, оценивали ее как монструозную и неженственную.
Если вернуться к тридцатым — сороковым годам XIX века, то ясно, что созданные критикой для дискурса «женская литература» значения не могли не оказывать прямого и косвенного влияния на женщин-писательниц — и на их самоидентификацию, и на их творчество.
Понятно, почему, оценивая себя, они стремились говорить о своей скромности, отсутствии претензий, подчеркивать, что основным мотивом их писательства является стремление заработать деньги для содержания семьи и детей.
Выбор тем и героев произведений, конечно, тоже в определенной степени происходил с оглядкой на критические предписания. Как отмечает Келли, постоянное повторение в критике идей о женской интеллектуальной пассивности, о необходимости интеллектуального контроля со стороны мужчины сильно затрудняло для женщин-авторов репрезентацию в своих текстах фигуры самосознания или контролирующего автора-женщины[418].
Барбара Хельдт ставит вопрос и о том, не является ли постоянно встречающаяся в женской прозе и поэзии самозащитная ирония как бы «упреждающей реакцией» на восприятие «мужской» критики[419].
Постоянно предъявляя женской прозе претензии в неоригинальности, тривиальности, критика своими установками одновременно как бы и подталкивала ее на этот путь, с одной стороны, строго определяя, к чему женщина «предрасположена», и — с другой — активно осуждая тех женщин, которые делали попытку «выйти из круга» и писать не так, как «нормально» и допустимо для женщины.
Однако, как мы уже замечали, вытеснение женской литературы в маргинальность, в сторону от главного литературного потока, имело и свои преимущества — пренебрежение к «бабскому дилетантству» и «женской болтовне» создавало зону относительной свободы, которой, правда, воспользовались лишь некоторые писательницы. Надо заметить, однако, вслед за Дианой Грин, что большинство тех инноваций, которые встречались в произведениях женщин, не были отмечены критикой вплоть до самого последнего времени, хотя многие из них были (анонимно) использованы в ходе развития литературы.
Очень немногие пишущие женщины каким-то образом публично реагировали на критику (опасаясь, вероятно, нарушить имидж скромной, пишущей лишь для прокорма детей) или сами выступали в качестве критиков. Однако такие примеры в 1840‐е годы были. И если Элеонора Земенцкая в статье о Жорж Санд[420] повторяла эссенциалистские оценки патриархатной критики и осуждала французскую писательницу за то, что усвоенная ею мужская гордость и мужское высокомерие заставили ее забыть об «истинных понятиях о обязанностях и предназначении женщины»[421] и «тихим слезам самопожертвования»[422] она предпочла желание «власти и господства»[423], то Александру Зражевскую можно было бы, пожалуй, назвать первым русским «феминистским критиком». По крайней мере, она одна из немногих, кто пытается отвечать на обвинения и насмешки мужской критики в адрес женщин-писательниц, замечая, что «в воспитании женщин, а не в природе их, невозможность сделаться Ньютонами, Декартами, Паскалями…»[424]:
Она пытается говорить о том, что женщины-писательницы не должны идти «избитой тропой и передразнивать мужчин»[426], защищает их право писать из собственного опыта[427], отстаивает возможность для женщин выйти из отведенного им «удела: будуара, уборной, гостиной» — в историю. Зражевская дает краткий обзор современной женской литературы, называя практически исчерпывающий список писательниц 30–40‐х годов; в другой статье она призывает женщин-литераторов к солидарности, к осознанию того, что мужчины «употребляют наши статьи, наши имена как лепные украшения, как мишурные прикрасы в своих журналах»[428], и предлагает больше не «действовать вразброд», а «собраться всем разом» и издавать свой собственный журнал[429]. Хотя свои профеминистские идеи Зражевская высказывает с массой оговорок, отдавая дань многим существующим предрассудкам, делая «шаг вперед, два шага назад», но при всем этом она ясно обозначает те проблемы, над которыми будет размышлять гендерно ориентированная критика вплоть до сегодняшнего дня.
Обзор критической рецепции женской литературы в 30–40-e годы XIX века позволяет понять, почему поэтесса Надежда Теплова начинала свое стихотворение «Совет» (1837), посвященное некой девице Д…ль, словами:
Женщина — поэт и автор в «зверинце» патриархатной критики
Александра Зражевская[430]
Александра Зражевская была прозаиком и переводчицей, но, на наш взгляд, подлинным ее призванием была (или могла бы быть) литературная критика. По крайней мере, ее немногочисленные критические рецензии обнаруживают боевой публицистический темперамент и написаны более живым языком, чем, например, длинный и в целом анемичный роман «Картины дружеских связей» (СПб., 1833). Кроме названного произведения, Зражевская написала еще пятитомный труд «Женский век», во всяком случае, она сообщает об этом в письме М. Загоскину, прося о содействии в его рекламе и распространении[431]. Роман так и не был опубликован, рукопись, вероятно, была уничтожена[432]. Возможно, отрывок именно из этого романа под названием «Женщина — поэт и автор» опубликован в 1842 году в журнале «Москвитянин»[433]. Текст включает в себя две главы: восьмую, которая состоит из переписки двух братьев Альмовых, и девятую, названную «Гостиная и утренние визиты». Несмотря на обилие героев и сюжетных линий (намеченных или угадываемых в этом отрывке), центром интереса здесь является не действие, а обмен мнениями, дискуссии, тема которых — искусство: литература, живопись, театр. Можно даже сказать, что это литературно-критическая статья в форме «отрывка из романа». Заметим кстати, что драматизация критического или публицистического текста, критика «в лицах», в форме диалога и полилога не так уж редко встречалась в это время на журнальных страницах.
Одним из главных предметов обсуждения является вопрос о женском творчестве и о женщине-писательнице, причем среди героинь несколько женщин занимаются сочинительством (особенно важны фигуры поэтки Веры Днестровской и авторицы Алины Славиной), и еще несколько являются артистками, художницами, то есть ценительницами прекрасного.
Переписка братьев Альмовых представляет две точки зрения на проблему, это, так сказать, диалог «чувствительного и холодного». В роли последнего выступает, естественно, старший брат, который сообщает последние московские новости находящемуся в Петербурге пламенному любителю искусств Илье. Для старшего Альмова женское творчество — род кокетства, женщины сочиняют «романы» в жизни, сами играют в них роли и принуждают к тому же мужчин. Осуждая подверженность брата «любовной дури», он пишет: «С каким отчаянием бродил ты в самых темных аллеях романа, выдуманного для забавы Сашенькой Лировой!»[434]. Эпистолярный рассказ Ильи о его знакомстве с «северной Коринной» — Алиной Славиной, старший Альмов комментирует так:
Другие — но столь же небескорыстные — мотивации женского авторства излагает в девятой главе хозяйка светского салона княгиня Мурудзи.
Оценивая устремления женщин-авторов как тщеславные, княгиня не сомневается, что без помощи и протекции мужчин эти претензии реализоваться не могут. На похвалы пьесе Славиной она возражает:
Писательницы, по оценке княгини и других светских дам, — это плебейки, которые используют добытую любыми путями известность, чтобы пробраться в высшее общество, куда их — «профанов» — не пускают.
Надо отдать должное Зражевской: создавая «диалогический конфликт» (термин Ю. Манна[438]), она дает «противной стороне» высказаться подробно и аргументированно.
Защитником высокого, поэтического вообще и женщин-писательниц в частности перед лицом светской толпы — истинных профанов — в тексте является прежде всего Илья Альмов, а также некоторые другие посетители салона Мурудзи, например, «пламенная артистка»[439] графиня Пермская. Для Альмова-младшего женщина-писательница — не ошибка природы, а высшее существо, он считает, что талант не искажает женскую природу, а, напротив, утраивает женское обаяние.
Интересно, что речь идет все же об опасности, но эта опасность глубины и силы чувств. Вера Днестровская, к которой и относятся приведенные выше слова, кажется Альмову похожей на Марию Магдалину с картины Рафаэля, где «Мария вся любовь, вся грусть, вся восторг, вся прелесть!»[441]. Заметим, что у Зражевской символизацией женщины-поэта становится именно Мария Магдалина. Конечно, речь идет о любви в духовном смысле, но образ Марии Магдалины (в отличие от Богоматери) ведет за собой совсем иную цепь ассоциаций.
Главным объектом интереса и Ильи Альмова, и автора является писательница, автор пьесы, имеющей театральный успех, — Алина Славина. Альмов встречает ее на художественной выставке, где она
Спор об Алине и ее творчестве ведут посетители светского салона Мурудзи, высказывая изложенные нами выше суждения pro и contra женщин-литераторов.
К сожалению, в опубликованном отрывке тема оказывается только намеченной, и трудно предполагать, как она могла бы развиться дальше. Ясно, что занимающиеся творчеством женщины («профессионалка» Алина Славина и «любительница» Вера Днестровская), скорее всего, должны были стать центральными героинями и что симпатии автора (авторицы) всецело на их стороне. При этом, однако, образы Алины и Веры (как, впрочем, и почти всех других персонажей) в художественном смысле очень маловыразительны — у них нет ни лиц, ни характеров. Но, как мы уже отмечали, на наш взгляд, Зражевская не обладала сильным беллетристическим дарованием, ее стихия — публицистический дискурс, критическая дискуссия. Такое ощущение, что сюжетные перипетии — только предлог, чтобы заставить героев высказаться на важные для автора темы. Подчеркнем еще раз, что при этом противная партия получает полную возможность изложить все свои аргументы contra, дискуссия ведется с открытым забралом.
Использование романных «декораций» в текстах Зражевской, вероятно, было вызвано опасениями свернуть с проторенной литературной дороги, а может быть, и неадекватной самооценкой: в письмах Александра Васильевна рекомендует себя талантливой романисткой, а с развитием у нее психического заболевания завышенные литературные претензии становятся одной из форм выражения мании величия. Но все же, когда Зражевская не пытается создать для изложения любимых идей «говорящих кукол», получается гораздо более интересный и оригинальный результат, как, например, в эссе «Зверинец», опубликованном в 1842 году в журнале «Маяк»[443]. Оно состоит из двух частей, написанных в форме писем, первое из которых адресовано Варваре Ивановне Бакуниной, второе — Прасковье Михайловне Бакуниной[444], то есть оба письма, составляющие «Зверинец», адресованы женщинам. Причем это не формальная номинация в подзаголовке, а можно сказать, что в тексте создаются образы адресаток.
В первом случае образ Варвары Ивановны Бакуниной соединяет в себе несколько моделей. Во-первых, она — «милая Maman», с которой связаны идиллические воспоминания детства: «ласки», «попечение», «материнское участие»[445]. В ее репрезентации особо выделены черты любовного, теплого понимания, защиты. Подпись: «С детской преданностью ждет вашего ответа Александра Зражевская»[446] сделана в перспективе названной материнской модели адресата.
Однако образ «матери» здесь осложнен и дополнен еще двумя важными коннотациями: адресатка представлена как художница — «уцелела в памяти одна мадонна, которая ожила под вашею кистью»[447] (упоминание именно сюжета с Мадонной, конечно, удваивает концепт святого материнства), как женщина творческая, просвещенная, «творческая мать»: «первые семена того, что теперь взошло, посеяны вами»[448], и как доброжелательный, но взыскательный критик: «и я решилась представить все это еще несозрелое вашему разборчивому вкусу»[449].
Адресатка второго письма — П. М. Бакунина — представлена как подруга, сестра-художница, коллега по поэтическому цеху: «Милый друг! Ты у меня в долгу: — я жду от тебя послания в стихах, ты обещала посвятить мне несколько страниц»[450]. Автор письма выступает доброжелательным рецензентом и критиком стихов адресатки и выражает уверенность во взаимной заинтересованности последней, моделируя ее точку зрения, вводя в свой текст элементы диалога, реплики и вопросы эпистолярной собеседницы («Ты спрашиваешь, что я сделала и делаю?»[451]), ее гипотетическую реакцию. То есть письмо строится как фрагмент диалога-переписки, где текст одного корреспондента всегда включает в себя высказывания, как бы сделанные с точки зрения другого. Автор письма предполагает существование в собственной творческой жизни и жизни адресатки общих проблем («Неужели и твоя такая же доля?»[452]) и ждет солидарного взаимопонимания и соучастия:
[409] См. об этом: Rosenholm A. The ‘Woman Question’ of the 1860s, and the Ambiguity of the «Learned Woman» // Gender and Russian Literature: New Perspectives, 1996. P. 112–128.
[410] Белинский В. Г. Сочинения Зенеиды Р-вой. С. 675.
[411] Там же. С. 656.
[412] Повесть «Теофания Абиаджио», которая содержит практически полный набор романтических стереотипов, благодаря авторитету Белинского заслонила в глазах позднейших критиков и читателей другие, на наш взгляд, гораздо более интересные и инновативные тексты Е. Ган — такие как «Напрасный дар» или «Суд света». Например, на финский язык из всех текстов Е. Ган переведена была только «Теофания Абиаджио».
[413] Там же. С. 673.
[414] Тургенев И. С. Племянница: Роман, соч. Евгении Тур. 4 части. Москва, 1851 // Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. Т. 5. М.; Л.: АН СССР, 1963. С. 368–386.
[415] Петербургский турист (Дружинин А. В.). Женщина-писательница: Фантастический рассказ // Сын Отечества. 1856. 8 апреля. № 1. С 7–11.
[416] См., например, раздел «Зеркало треснуло: Современная критика и женская литература» настоящего издания.
[417] Greene D. Nineteenth-Century Women Poets. P. 95–109.
[418] Kelly C. A History. P. 9.
[419] Heldt B. Terrible Perfection. P. 3.
[420] Земенецкая Э. Жорж Санд // Современник, 1846. Т. XLIII. С. 302–319.
[421] Там же. С. 303.
[422] Там же. С. 304.
[423] Там же. С. 305.
[424] Зражевская А. Зверинец. Второе письмо (П. М. Бакуниной) // Маяк. 1842. Т. 1. С. 10.
[426] Там же. С. 5.
[427] Хотя одновременно показывает, как это сложно, так как «женщина, которая берется за это дело, подвергается дурному мнению и критике от всех. „Что может сочинить девушка? О каких страстях заговорит она? — всякий укажет на нее прибавляя: — видно испытала это, мало, если подумала“» (Зражевская А. Зверинец. Второе письмо (П. М. Бакуниной). С. 8).
[428] Зражевская А. Русская народная повесть. С. 220.
[429] Там же.
[430] Савкина И. Женщина-поэт и автор в «Зверинце» патриархатной критики // Провинциалки русской литературы (женская проза 30–40‐х годов XIX века (серия FrauenLiteraturGeschichte: Texte und Materialien zur russischen Frauenliteratur). Wilhelmshorst: Verlag F. K. Göpfert, 1998. С. 161–172. Дополнено некоторыми положениями из статьи: Савкина И. Что значит быть женщиной-писательницей: модели «Я» в «Зверинце» Александры Зражевской // Женские и гендерные исследования. СПб., 2000. Вып. 5. С. 14–31.
[431] ГПБ. СПб. Ф. 291 (Загоскина М. Н.). № 87. С. 4.
[432] Дмитриева-Маймина Е. Зражевская А. Ф. // Русские писатели 1800–1917… Т. 2. С. 360.
[433] Зражевская А. Женщина — поэт и автор (отрывок из романа) // Москвитянин. 1842. № 9. Ч. V. С. 42–80.
[434] Там же. С. 42.
[438] Манн Ю. В. На пути к диалогическому конфликту // Манн Ю. В. Поэтика русского романтизма. М.: Наука, 1976. С. 271–283.
[439] Зражевская А. Женщина. С. 50.
[441] Там же. С. 47.
[443] Зражевская А. Зверинец // Маяк. 1842. Т. 1. Гл. 1. С. 1–18. Цитаты приводятся в соответствии с современными правилами орфографии и пунктуации.
[444] Варвара Ивановна Бакунина была литературно одаренной женщиной, мемуаристкой, ее дочь Прасковья Михайловна Бакунина была довольно известной в то время поэтессой. Интересно, что она не согласилась с идеями Зражевской, высказанными в статье, и написала стихотворение-отповедь «Ответ А. В. Зражевской» (Москвитянин. 1842. № 3).
[445] Там же. С. 1.
[446] Там же. С. 4.
[447] Там же. С. 1.
[448] Там же.
[449] Там же.
[450] Там же. С. 5.
[451] Там же. С. 6.
[452] Там же. С. 7.