В хате за столом сидело пятеро молодых парней. У каждого на ремне висел пистолет. Один из них, с широким лицом, улыбнувшись, встал и сказал:
— А, Борода!
За ним встали все.
— Начальство? — коротко спросил приветствовавший Петра Петровича, кивнув на меня.
— Нет, корреспондент «Правды». Будет писать, как вы плохо ведете разведку, — подзадоривал Вершигора.
— Ручаюсь, будет у нас без работы, — добродушно отшутился широколицый.
— Познакомьтесь, — сказал Петр Петрович.
— Черемушкин Дмитрий, — представился широколицый.
— Бережной Иван Иванович, командир разведывательной роты.
— Мычка Федор, рядовой, пеший разведчик.
— Ковалев, политрук.
— Ну, а этот, — указал Петр Петрович, — взводный Гапоненко.
— Садитесь, — пригласил Бережной, — гостем будете.
— Хлопцы, — сказал Вершигора, — корреспондент должен вас хорошо знать и в бою не расспрашивать: кто это, как фамилия и тому подобное.
Вершигора ушел. Мы сели за стол.
Все парни как на подбор. На груди Черемушкина в свете лампы блестели ордена Ленина и Красной Звезды. Из грудного кармана его пиджака выглядывал автоматический карандаш. Прядь волос падала на лоб, и он привычным движением отбрасывал ее назад.
— Хотя я и вологодский, — сказал он, — а ковпаковец коренной. Вот они — пришлые, — кивнул он с улыбкой на Бережного.
— Ну, это не считается, — заметил Бережной, — что пришлые. Все равно ковпаковцы. Чем мы с Гапоненко и Лапиным виноваты, что нас гитлеровцы не окружали? Мы добровольно пошли в тыл врага, что ж такого, скажи, пожалуйста? — заключил он, подмигивая Черемушкину.
Бережной и его боевые товарищи, выполняя специальное задание, на самолете перелетели линию фронта и в намеченных местах выпрыгнули с парашютами.
Когда задание было выполнено, они бродили около линии фронта и, не найдя выхода к своим, осели в партизанском отряде. Вместе с Вершигорой во вражеский тыл было высажено несколько человек, в том числе и радистка. Группа Вершигоры была принята Ковпаком и стала работать в его разведке.
Мычка, высокий украинец, сидел в углу и молча слушал. Казалось, его ничто не тревожило. Он смотрел на говоривших и что-то обдумывал. На его мундире тоже был орден Ленина.
Когда заговорили о полицаях, Мычка сказал:
— Да, им будет всю жизнь тошно. Хоть немного поработал на врага, а этого не смоешь. Если даже потом человек много сделал в борьбе с врагом и оправдал себя перед товарищами, все равно мысль о полицайстве будет до могилы мучить его.
Партизаны знали, что Мычка в свое время был мобилизован гитлеровцами в полицию. Но, получив винтовку, очутился у Ковпака.
В избу вошел молодой партизан.
— Иван Иванович, — сказал он, — ужин на столе. Где тут гость? Дай посмотреть на человека с Большой земли.
Он подошел ко мне и протянул руку.
— Зяблицкий Василий, старшина разведроты, интендант, заготовитель, одним словом, хозяин роты. Люди-то в Москве такие же остались, как и здесь? Русские никогда не меняются. Так ведь? Что Москва?
— Нормально.
— Я так и знал, в Москве должно быть нормально. Москва — столица!