— Наши шляхи, — мечтательно говорил в свое время Ковпак Базиме, — обсадить бы яблонями или грушами, и по весне ехали бы белым коридором. Я бы делал так, — продолжал он. — Утверждая человека на пост секретаря райкома партии или председателя райисполкома, спрашивал бы: а в садах разумеешь? Любишь ли природу? Мечту имеешь в цвету землю видеть? Если нет такой мечты — к деревне не подходи…
Но грянула война, и Ковпак вместе со своими товарищами-коммунистами взял винтовку и пошел защищать землю, которую так хотел украсить.
…Ковпак начал читать старую газету. Я пошел в штаб. Присматриваясь к людям, к работе Базимы и Войцеховича, я понимал: расспрашивать ни о чем не надо. И так все было ясно: соединение готовилось к выходу в рейд.
Вернувшись к Ковпаку, я спросил его:
— Когда думаете выходить в рейд?
Когда дорога крепкой станет, — сказал он и хитро прищурился. — Мороз будет, дорога скатертью станет.
Он посмотрел на меня внимательно, точно старался прочесть в моей душе все до конца.
— Не журись. Тысячу верст пройдем, а там самолет будет, и улетишь в Москву, — сказал он.
— Не об этом думаю — ответил я. — Как бы самолетом отправить корреспонденции и фотопленку в «Правду».
— Самолетов больше не будет. Хотя… — он задумался. — Да, есть у нас самолет, он на озере ремонтируется. Сегодня ночью улетит в Москву.
Ковпак подошел к зеркалу, посмотрел на свою бороду. Лицо его выразило неудовольствие.
— Побриться надо, — сказал он. — Политуха, — позвал он своего ездового, — позови парикмахера.
Я собрался уходить. Надо было определить свое место. Где быть? В каком батальоне? И Ковпак, глядя на меня, догадался о том, что меня волновало.
— Если хочешь все видеть, — сказал он, — прикрепись к Бороде, Вершигоре. В бой не лезь — у нас есть кому стрелять, гляди больше.
— Да, пожалуй, так и надо сделать, — ответил я и собрался уйти.
— Погоди, погоди, кажется, летят за твоими бумагами, — сказал он и быстро подошел к окну.
Нарастал гул моторов. Он перерос в рев, на улице началась стрельба. Я выбежал из избы. Со стороны озера в пике заходили три бомбардировщика. Бомбы оторвались от фюзеляжа и, сверкая на солнце, падали на деревню. Раздались взрывы, над домами поднялись черные столбы дыма. Соломенную крышу на хате Ковпака сорвало. Я вбежал в дом и увидел Ковпака, стоявшего посредине комнаты. Оконная рама, вырванная силой взрыва, была, как хомут, надета на нем. Шея поранена стеклом, за ворот фуфайки текла кровь. Я снял раму и вынул из кармана пакет с бинтом.
— Вот, гитлеровцы Ковпака в вола превратили, ярмо на шею надели, — сказал он, смеясь. Посмотрел на мой санитарный пакет и строго добавил: —Убери, у меня свой есть. Если ранят, тебе пригодится.
Он достал бинт, я перевязал ему рану на шее.
— Вот как они твои письма забирают, — со смешком кивнул он на выбитые окна.
На улице вновь поднялась стрельба. Хаты задрожали от новых взрывов.
— Пойдем на улицу, — сказал он. — Хата завалится., задавить может.
Припугнутые трассирующими очередями партизанских пулеметов, немецкие самолеты отошли к озеру. Один из них кружился, набирая высоту. Другой на пике задымил и со снижением полетел на север. Над озером поднялся столб дыма и загрохотал взрыв.
— О! — воскликнул Ковпак. — Это же он, гад, в наш самолет попал. — Поникнув головой, он пошел к штабному дому.
В штабе все были в сборе. Среди партизан стоял авиаинженер, ремонтировавший самолет. На дощатой кровати сидели летчики. Ковпак посмотрел на них и, вынув кисет, сказал:
— Гады. Одним словом, гады.
Оказалось, что во время налета фашистские бомбардировщики сожгли на льду озера отремонтированный самолет и два сарая, из которых били по ним бронебойщики.
— Придется вам теперь с нами по земле идти, и не к Москве, а от нее, — сказал Ковпак.
Летчики встали. Один из них подошел к Ковпаку.
— Куда нас определите? В какое подразделение? — спросил он.