Джордж всегда принимал душ без мыла. Он даже полотенце не брал ни у кого из рук. Санитары из вечерней смены, которые обычно водили нас в душ по вторникам и четвергам, усвоили, что лучше оставить его в покое, и ни к чему не принуждали. И так было с давних пор. Все черные это знали. Но теперь все поняли — даже Джордж, отклонившийся назад, качая головой и закрываясь разлапистыми руками, — что этот черный со сломанным носом и озлобленной душой, да к тому же с парой дружков, словно бравших его на слабо, не упустит такого случая.
— А-й-й-й-й, нагни голову, Жорж…
Ребята уже косились на Макмёрфи, стоявшего через пару человек.
— А-й-й-й-й, ну жа, Жорж…
Мартини и Сифелт стояли под душем, не шевелясь. Водосток у них под ногами судорожно сглатывал мыльную воду. Джордж взглянул на водосток, словно тот говорил ему что-то, захлебываясь. И снова перевел взгляд на тюбик в черной руке, из которого медленно вытекала слизь, растекаясь по чугунным костяшкам. Черный придвинул тюбик ближе, и Джордж отпрянул, качая головой.
— Нет, не надо это.
— Придется, Полоскун, — сказал черный почти жалостливо. — Тебе просто придется. Мы же не можем допустить, шобы здесь развелись клопы, а? Судя по всему, в тебя клопы вгрызлись на дюйм!
— Нет! — сказал Джордж.
— А-й-й-й, Жорж, ты же понятия не имеешь. Эти клопы, они совсем, совсем мелкие — не больше точки. А шо они творят, старик — уцепятся за лобковые волоса, повисят и давай буравить тебя, Жорж.
— Нету клопов! — сказал Джордж.
— А-й-й-й, скажу тебе, Жорж: я видал такие случаи, када эти ужасные клопы вообще…
— Окей, Вашингтон, — сказал Макмёрфи.
Неоновый шрам на сломанном носу искривился. Черный понял, кто это сказал, но не обернулся; мы поняли, что он это понял, когда он замолчал и провел длинным серым пальцем по шраму, украшавшему его нос после той игры в баскетбол. Затем он сунул руку под нос Джорджу, потирая пальцами.
— Вошка, Жорж, видал? Видал? Ты же знаешь, какие из себя вошки, а? Еще бы, набрался вошек на рыбалке. Мы не можем допустить, шоп тебя вошки грызли, так же, Жорж?
— Нету вошек! — выкрикнул Джордж. — Нету!
Джордж распрямился и поднял брови, так что мы увидели его глаза. Черный чуть попятился. Двое других засмеялись.
— Шо такое, Вашингтон, братан? — спросил большой черный. — Буксует, братан, процедура с того конца?
Вашингтон снова приблизился к Джорджу.
— Сказал же, Жорж: нагнись! Либо ты нагнешься и получишь этой мази, либо я дотронусь до тебя рукой! — И снова поднял руку, большую и черную, как болото. — Везде дотронусь этой черной! грязной! вонючей! рукой!
— Не надо рукой! — сказал Джордж и занес кулак над головой, словно готовый разбить угольный череп вдребезги, так что по полу разлетятся шарики, ролики и шестеренки.
Но черный просто ткнул Джорджа тюбиком в пупок, и Джордж согнулся, ловя ртом воздух. Черный выдавил мазь ему на бело-соломенные волосы и растер рукой — своей черной болотной рукой — по всей голове. Джордж обхватил живот обеими руками и закричал.
— Нет! Нет!
— А теперь повернись, Жорж…
— Я сказал, хватит, браток.
На этот раз голос Макмёрфи заставил его повернуться к нему. Я увидел, как черный улыбнулся при виде его наготы — ни кепки, ни башмаков, ни карманов, чтобы цеплять их большими пальцами — и смерил его насмешливым взглядом.
— Макмёрфи! — сказал он, качая головой. — А я-то уж начал думать, мы с тобой никада не выясним отношения.
— Енот паршивый, — сказал Макмёрфи, но в его голосе слышалось больше усталости, чем злобы, и, не дождавшись реакции черного, он добавил погромче: — Нигер, мать твою, ебучий!
Черный покачал головой и усмехнулся двум дружкам.
— Как по-вашему, братва, чего мистер Макмёрфи добивайца? Думаете, хочет, шобы я проявил инициативу? Хи-хи-хи. Не знает разве, шо мы научены сносить ужасные оскорблейня от этих шизиков?
— Хуесос! Вашингтон, ты всего-навсего…