Перехватив взгляд сестры, Итэр виновато развел руками.
— Не так уж и просто забыть, как на тебя опрокинули ведро краски прямо в разгар рождественской вечеринки.
Щеки Чайльда вспыхнули.
— Я ведь уже тысячу раз извинялся! Ты говорил, что это дела давно минувших дней, а теперь, получается, решил всадить мне нож в спину?
— Скорее опрокинуть на голову ведро, — ухмыльнулся Итэр.
Он шутил, но Чайльд все равно рассердился и, скрестив руки на груди, отвел взгляд.
— Я никого не подговаривал крушить кухню и красть подарки. Я что, по-вашему, злодей какой-то?
— Иногда бываешь, — пробормотала Коллеи.
Сраженный наповал ее комментарием, Чайльд рухнул в кресло, закрыл лицо рукой и больше не подавал признаков жизни. Люмин неловко потерла плечо. Обстановка накалялась.
— Больше некому, — настаивала на своем Фишль. — Кадзуха и Коллеи — безобидные цветочки. Ёимия предпочла бы что-нибудь более взрывоопасное…
— Хах? — вскинула голову Ёимия.
— Итэр злопамятный, у него аллергия на розыгрыши, — не заметив ее реакции, продолжила Фишль. — Люмин для такого слишком серьезная, ну а Беннет, даже если бы попытался кого-нибудь разыграть, со своей неудачей далеко бы не уехал.
Все присутствующие в комнате замерли. У Люмин было такое ощущение, словно она съела лайм — прямо так, не разрезая, вместе с кожурой. Чайльд по-прежнему расплывался по креслу. Коллеи неловко накручивала на палец прядь волос, Ёимия нервно постукивала пальцами по локтю, а Итэр смущенно почесывал кончик носа. Один только Кадзуха стоял, приподняв брови в таком выражении, будто ему было невыносимо больно слышать ссору друзей.
Должно быть, так оно и было.
— Вау, — подал наконец голос Беннет. — Просто вау, Фишль. Одной фразой обидеть стольких людей — такое можешь только ты.
Фишль открыла рот, чтобы возразить, но взглянув в лица друзей, поняла, сколько лишнего наговорила. Ее щеки медленно залила краска. Она попыталась что-то сказать, но с ее губ сорвалось лишь:
— А… Ох, я…
— Испортила всем Рождество, — заключил Беннет.
— Беннет, — осадил его Чайльд.
Но было уже поздно: глаза Фишль заволокли слезы, и она, отвернувшись, принялась украдкой утирать их рукавом.
— Необязательно так привлекать к себе внимание, — добавил Беннет. — Мы можем просто поговорить…
— Помолчи! — рывком развернувшись, воскликнула Фишль. — Хватит, Беннет! Ты все время говоришь, будто я привлекаю к себе внимание. Только из-за того, что я люблю притворяться Принцессой осуждения, ты считаешь, что я все время играю на публику?
Беннет вскинул голову, и в его глазах сверкнули горькие блики.
— Ты всегда играешь, — ответил он. — Да мы расстались потому, что я запутался и перестал понимать, действительно ли ты любишь меня или это просто часть твоего образа!
Заслышав его слова, Фишль раскраснелась еще сильнее. Слезы, которые она прежде с таким успехом сдерживала, побежали по ее щекам, но несмотря на это, глаза Фишль метали гневные искры.
— Тогда почему сейчас ты заявляешь, будто мы можем просто поговорить, если сам не нашел в себе смелости обсудить со мной это?!
Беннет тоже раскраснелся и открыл было рот, но тут разразилась слезами Коллеи. Она долгое время стояла в стороне, наблюдая за ссорой друзей, но теперь не выдержала. Ничего не сказав, она распахнула дверь гостиной и выбежала в одном свитере прямиком в объятия зимнего вечера.
— Коллеи! — испугалась Фишль.
Утерев слезы, она выбежала на крыльцо. Встревоженные ребята повскакивали со своих мест и, высыпав во двор, закричали Коллеи вслед:
— Подожди! Коллеи, прости! Вернись!