— Умирать зачем же, а только все ж таки. Присмотри.
— Да ну, ладно уж.
Сенцов взял карандаш, бумагу и нахмурился.
— Прежде всего, из носильного платья что? В Москве, говорят, плохо с мануфактурой.
Они стали составлять список.
Вера Петровна все охала и причитала, так что советовался отец больше с Катей.
— Тебя бы, Катенок, народным комиссаром. Ну, еще что брать?
Кузьма вышел в сад.
Через минуту он вошел с сильно изменившимся лицом.
— Стреляют, — сказал он, — все громче стреляют.
Хоть и было важное дело, а всем не сиделось на месте.
Вышли в холодную мглу.
У-ух! У-ух! — раздалось вдали.
Тревожно по всему городку лаяли собаки.
— Кончено наше мирное житье, — сказал Кузьма. — Ох-ох!
— Одно житье кончилось, другое начнется, — воскликнул Сенцов, — экие вы все какие охалки! Что, уж так свет клином сошелся на нашем Тополянске. Подумаешь — Нью-Йорк какой. И в Москве не хуже поживем.
Он похлопал по спине жену, погладил Катю по голове и толкнул их в дом.
— Ступайте в дорогу готовиться.
А Кузьма еще долго кряхтел, слушая далекий гром и глядя в ту сторону, где должна была быть его мельница.
Вдруг ему стало страшно. Он пугливо огляделся по сторонам и быстро вошел в дом, заперев за собою дверь на тяжелый болт.
Когда на другое утро Петя проснулся и шопотом спросил Катю, приходил ли монах и не принес ли он ему пряника, Катя испуганно огляделась и сказала смеясь:
— Во сне ты, что ли, монаха видел?
Петя сконфузился.
— А вчера приходил!
— Никто не приходил.
— Ну… значит… во сне…
Он зевнул и вылез из кровати.
Сенцов с Кузьмой уже стояли на дворе, а Вера Петровна укладывала белье в корзинку.
— И стрелять перестали, — говорила она недовольно, — стало быть, и ехать нечего.
Катя тревожно посмотрела на отца, который в это время вошел в комнату. Но он к ее успокоению сказал решительно: