Аристотель уделил большое внимание классификации «народной массы» в рамках государственного устройства. В этой классификации он выделил пять основных групп населения: во-первых, земледельцев и скотоводов, во-вторых, ремесленников, в-третьих, торговцев, в-четвертых, наемных работников (поденщиков) и, в-пятых, военное сословие. Особую группу составляли непосредственно рабы как лица, не принадлежащие к гражданскому обществу.
Причем именно первые четыре группы жили на доходы от своего труда, т. е. либо были свободными товаропроизводителями (население, занятое в сельском хозяйстве, и ремесленники), либо обслуживали процесс обмена (торговцы), либо существовали за счет вознаграждения за продаваемые трудовые услуги.
Выражаясь современным языком, названные социальные слои населения (а они составляли его большинство) уже выступали по сути в роли непосредственных субъектов товарно-денежных отношений, субъектов того рынка, который реально существовал в Древней Греции наряду с натуральным типом хозяйствования и использованием рабского труда.
Отсюда понятно, почему Аристотель как сын своего времени обратился к всестороннему исследованию рыночного обмена.
Задолго до Адама Смита он проник в тайну того объективного процесса, который не только естественно порождает рынок, но и превращает саму рыночную экономику в естественный тип хозяйствования. Этим процессом как раз было общественное разделение труда.
Кстати, обращает на себя внимание одна небезынтересная подробность. Первые рассуждения Аристотеля о значении разделения труда не случайно содержатся в его сочинении «Никомахова этика». Рассматривая специализацию людей в сфере их профессиональной деятельности (понятия разделения труда тогда еще не существовало), он связывает решение чисто хозяйственных задач с проблемами морали, с необходимостью установления «справедливого равенства» в процессе обмена различными результатами этой деятельности. В определенном смысле у Аристотеля начинает формироваться именно экономическая этика.
Уместно заметить, что этическая составляющая будет в последующем неоднократно и органически вписываться в экономическую теорию. Классическим же примером подобного соединения можно считать учение А. Смита. Ведь знаменитому «Богатству народов» предшествовало его же сочинение «Теория нравственных чувств», тогда как вся задуманная им трилогия, к сожалению, осталась неосуществленной. О том, что хотел поведать человечеству А. Смит в последней части своей теории (после первых двух ее частей – этической и экономической), можно лишь догадываться, хотя несомненно она должна была образовать синтез проблем саморегулируемой рыночной системы и общественной морали.
В «Никомаховой этике» (в пятой ее книге) размышления Аристотеля об обмене, основанном на разделении труда, выглядят следующим образом. Здесь говорится о «пропорциональном воздаянии» и «пропорциональном равенстве» работ различных субъектов экономики и подчеркивается, что только в случае «расплаты», т. е. обмена товаров на деньги, возникает «справедливое равенство». Чрезвычайно важной является характеристика обмена в качестве «общественных взаимоотношений». «Ведь общественные взаимоотношения, – пишет Аристотель, – возникают не тогда, когда есть два врача, а когда есть врач и земледелец и вообще разные и неравные стороны, а их-то и нужно приравнять. Поэтому все, что участвует в обмене, должно быть каким-то образом сопоставимо. Для этого появилась монета и служит в известном смысле посредницей, ибо ею все измеряется, а значит, как переизбыток, так и недостаток, и тем самым сколько башмаков равно дому или еде. Соответственно отношения строителя дома к башмачнику должны отвечать отношению определенного количества башмаков к дому или еде. Все должно измеряться чем-то одним. Поистине такой мерой является потребность, которая связывает все вместе, ибо, не будь у людей ни в чем нужды или нуждайся они по-разному, тогда либо не будет обмена, либо он будет не таким, т. е. несправедливым; и словно замена потребности, по общему уговору появилась монета; оттого и имя ей «номисма», что она существует не по природе, а по установлению («номос») и в нашей власти изменить ее или вывести из употребления. Итак, расплата будет иметь место, когда справедливое равенство установлено так, чтобы земледелец относился к башмачнику, как работа башмачника к работе земледельца. Монета, словно мера, делая вещи соизмеримыми, приравнивает; и как без обмена не было бы общественных взаимоотношений, так без приравнивания – обмена, а без соизмеримости – приравнивания»[5].
Несмотря на некоторую тяжеловесность стиля (да и перевода) приведенных высказываний, попробуем сделать на их основе ряд выводов и сформулировать ключевые положения аристотелевских воззрений на процесс рыночного обмена.
Первое положение характеризует обмен как прямое следствие разделения труда, порождающего различные виды деятельности врача и земледельца, строителя и башмачника, а равно и различные формы, в которых они воплощаются (земледелец производит еду, строитель – дом, башмачник – обувь). Эти формы, вступающие в процесс обмена, представляют собой товары. Однако если еду, дом и обувь действительно можно назвать «вещами», т. е. результатами сугубо материального производства, то как быть с результатом деятельности врачей. Причем Аристотель называет их уже в самом начале перечисления отдельных специализированных работников. Думается, подобное упоминание врачей не следует связывать лишь с фактом, что именно врачом был родной отец философа Никомах, хотя даже название «Никомахова этика» можно рассматривать как своеобразное посвящение памяти отца.
На наш взгляд, здесь идет речь о попытке решения одной принципиальной экономической проблемы, о том, что товарами на рынке становятся не только материальные вещи, но и услуги (в данном случае медицинские), что эти услуги вправе вступать в обмен на еду, дом, обувь и прочие экономические блага. Таким образом, Аристотель еще в период зарождения экономической науки делает важный вывод о возможности принятия товарной формы как материальными, так и нематериальными продуктами человеческой деятельности. И далеко не случайно он отнесет потом к числу благ, обладание которыми образует подлинное богатство, такие блага, как здоровье, счастье, справедливость, мужество, умеренность, дружбу и даже красоту. Пройдет немало веков, пока люди придут к осознанию огромной и возрастающей роли нематериального богатства в развитии человеческого общества.
Второе положение Аристотеля касается непосредственно проблемы товарно-денежных отношений, ибо в процессе обмена он раскрывает специфическую форму «общественных взаимоотношений», т. е. экономических отношений между людьми.
И наконец, третье, и едва ли не самое главное положение выступает результатом оригинального подхода к исследованию «соизмеримости» и «приравнивания» различных товаров, без чего невозможен их обмен.
Для обмена всегда необходимо приравнивание «разных и неравных сторон», приравнивание различных видов деятельности людей. В основе же приравнивания должна находиться их соизмеримость, а последняя требует обнаружения определенной общей качественной субстанции в любых экономических благах.
И если в дальнейшем в теории трудовой стоимости подобной субстанцией будет объявлен исключительно человеческий труд, то Аристотель подошел к решению этого вопроса с другой стороны, назвав общей мерой всех товаров сами человеческие потребности, а способность удовлетворять потребности как раз и является полезностью товара. Кстати, Аристотелю нередко приписывали открытие двойственной природы товара, обладающего как потребительной стоимостью (полезностью), так и меновой стоимостью (способностью обмениваться в определенных пропорциях на другие товары или на деньги). Между тем тайна рыночного обмена, как ее понимал Аристотель, заключалась в другом. Она состояла в обосновании потребности (а отсюда и полезности благ) в виде своеобразной «субстанции», делающей товары соизмеримыми. Можно, конечно, считать, что полезности товаров, будучи всегда качественно различными, не в состоянии обеспечить их количественное соизмерение. Однако Аристотель выдвинул принципиально иную концепцию. Общей мерой ценности разнородных благ Аристотель назвал их полезности, обусловленные в свою очередь потребностями в этих благах. Причем он обратил внимание и на такой критерий их ценности, как степень редкости, отметив, что «благо, которое отличается редкостью, превосходит благо, имеющееся в изобилии».
Нельзя отрицать, что толкование взглядов мыслителя Древней Греции на процесс обмена вызывает и сегодня определенные разногласия. И все же трудно не согласится с тем, что именно от Аристотеля при известном логическом развитии его постулатов идет теоретическая (пусть и достаточно извилистая) тропа к маржинализму и обоснованию понятия предельной полезности, к открытию закона ее убывания по мере роста количества обмениваемых благ.
Что же касается денег, названных в «Никомаховой этике» монетой, которую Аристотель считал выражением («заменой») потребности, посредником в обращении товаров и отсюда основой из приравнивания друг к другу и соизмерения, то и здесь уместно еще раз задуматься, насколько данный подход можно безоговорочно оценить в качестве ошибочного и ненаучного.
В своем знаменитом труде «Политика» (особенно в его первой книге) Аристотель предлагает нам аргументированные рассуждения о рыночных механизмах хозяйствования и дает развернутую характеристику таких понятий, как деньги, богатство, торговля и ростовщичество в рамках государственного устройства. Поэтому вначале будет не лишним хотя бы тезисно рассмотреть социально-экономические воззрения философа на само государство и общество.
Аристотель разработал довольно своеобразную классификацию типов государственного устройства, куда им было включено шесть различных типов: три «правильных» и три «неправильных», причем «неправильные» представляли по сути извращение «правильных». К трем «правильным» он отнес «монархию», «аристократию» и «политейю», а к трем «неправильным» – «тиранию», «олигархию» и «демократию». «Монархия» определялась как власть одного (царя) в целях достижения блага для всего общества, «аристократия» – как власть немногих (интеллектуальной элиты) в интересах всех граждан и «политейя» – как правление большинства, отбираемого по определенным принципам, опять-таки во имя всеобщего блага. «Тирания» выражалась в правлении одного в интересах собственной выгоды, «олигархия» – в правлении немногих наиболее богатых граждан также в их собственных интересах и «демократия» – в правлении большинства неимущих граждан с целью обеспечения их интересов. При этом, руководствуясь своими этическими взглядами, Аристотель усматривал в «правильных» типах реальное воплощение добродетели, а в «неправильных» – ее отсутствие.
«Дурная власть, – подчеркивал он, – как и дурное повиновение, не полезны ни для властвующего, ни для подчиненного».
Пытаясь выделить наилучшую форму организации хозяйственной жизни, Аристотель отдавал предпочтение земледельческому государству, выступая против чрезмерной концентрации земель и ратуя за распространение мелкого и равного для всех свободных граждан землевладения. Рассматривая приоритетный характер развития населения, занятого в сельском хозяйстве («…огромное большинство людей живет благодаря земледелию и культурным растениям»), он невольно прокладывал путь к будущей теории физиократов.
Говоря же об оценке рабовладельческой составляющей в античном мире, важно обратить особое внимание на достаточно противоречивое отношение Аристотеля к институту рабства.
Было бы по меньшей мере странным видеть в Аристотеле ученого, не исследовавшего эксплуатацию рабского труда. Немало страниц в его «Политике» посвящено характеристике рабов как одушевленных орудий производства, описанию рационального управления рабами, их отличиям от свободных граждан. «Очевидно, во всяком случае, – утверждает Аристотель, – что одни люди по природе свободны, другие – рабы, и этим последним быть рабами и полезно и справедливо». Полагая, что рабы должны рекрутироваться из варварских народов («варвар и раб по природе своей понятия тождественные»), он приводит цитату из трагедии Еврипида «Ифигения»: «…прилично властвовать над варварами грекам».
Однако будет ли правильным считать Аристотеля убежденным сторонником рабства и подчеркивать лишь классовую целеустремленность его мировоззрения? На этот вопрос следует ответить отрицательно.
Ведь в будущем справедливом государственном устройстве человеческого общества Аристотель не находит места для рабства. Причем исчезновение рабства он связывает (что было чрезвычайно прогрессивным) с развитием средств производства, тогда как его сохранение с существовавшими в Древней Греции отношениями собственности. «Если бы каждое орудие, – отмечает Аристотель, – могло выполнять свойственную ему работу само, по данному ему приказанию или даже его предвосхищая… если бы ткацкие челноки сами ткали, тогда и зодчие не нуждались бы в работниках, а господам не нужны были бы рабы». А далее он пишет, что рабом является человек, который «принадлежит не самому себе, а другому» и «становится собственностью» этого другого.
Разумеется, Аристотель не дерзал покушаться на господствовавшие в его время отношения собственности, хотя в конечном счете рискнул сделать смелый вывод: «Всякое рабство противно природе».
Переходя непосредственно к рассмотрению экономических отношений, свидетелем развития которых был Аристотель, нам представляется целесообразным остановиться на выяснении таких ключевых понятий, как деньги и богатство.
Как уже отмечалось, философ увидел в деньгах посредника в процессе обмена товарами и основу их соизмеримости, т. е., выражаясь более современным языком, универсальное средство обмена. Отсюда следовало, что сами деньги делают товары соизмеримыми. Этот тезис неоднократно подвергался принципиальной критике со стороны убежденных последователей трудовой теории стоимости и сопровождался обвинениями Аристотеля в непонимании сущности денег и поверхностном взгляде на их использование. Критика подобного рода была вполне аргументированной, если, конечно, исходить из того факта, что товары, с одной стороны, и деньги, с другой, представляют собой определенные воплощения стоимости, что деньги играют роль всеобщего эквивалента всех обмениваемых товаров, а их первой (изначальной) функцией является мера стоимости товаров. Совершенно очевидно, что изложенная концепция действительно и в корне не соответствовала взглядам Аристотеля на природу денег. По его мнению, деньги родились прежде всего в качестве наиболее удобного орудия обмена. С их помощью «измеряется как значение тех предметов, которых у нас больше, чем надо, так и потребность в тех, которых у нас недостает». «Вместо меры вещей натурою, – уточняет Аристотель, – люди согласились давать и получать за предметы нечто такое, что, будучи ценно, имеет ту выгоду перед прочими предметами, что оно удобно для обращения». И здесь же добавляет: «Сами по себе деньги суть совершенные пустяки и имеют лишь значение условное».
Все это показывает, что Аристотель вообще не рассматривал проблему соизмерения ценности различных благ и денег. Он считал, что деньги используются в виде монет не в силу обладания ими какой-либо собственной внутренней стоимостью, а лишь потому, что они обращаются. С этой точки зрения, у денег не могло быть и функции меры стоимости, вместо которой они наделялись чисто измерительной функцией, играющей роль понятного каждому, как сказали бы сегодня, масштаба цен и являлись, по сути, «счетными деньгами». Употребление денег, по мысли Аристотеля, давно вошло в обычай и в той или иной мере регламентировалось государством.
Не пытаясь искусственно модернизировать взгляды древнегреческого ученого, уместно заметить, что они (пусть и отдаленно) чем-то напоминают современный функциональный подход к сущности денег, которая определяется здесь не сама по себе, а исключительно выполняемыми ими функциями. При названном подходе деньги как раз и рассматриваются в качестве стихийно выработанного и отобранного рыночной экономикой инструмента, необходимого для решения многочисленных проблем товарного обращения.
[5] Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1984. С. 155–157.
Конец ознакомительного фрагмента.