— Эбби, алло, говори, — послышалось на той стороне.
Ее сердце дрогнуло: она сильно испугалась и молила Бога, чтобы Рочестер это не услышал.
— Держи, попей перед смертью.
Уилсон, услышав чужой голос, притих, внимательно слушая разговор.
Ральф поднес стакан воды к губам Миллер, которая жадно глотала содержимое, потом поставил на стол и присел рядом с Эбби.
— Расскажи, — набравшись сил, сказала девушка.
— Что именно?
— Зачем? Что тебе сделал мой брат? В последнее время он считал тебя другом, а ты вот так с ним поступил…
Мужчина ухмыльнулся ее словам, после чего, сильно приблизившись к ее лицу, выпалил чуть ли не в губы:
— Он никогда не был моим другом!
Рочестер присел на свое место, глядя сначала в потолок, а потом на пистолет.
— Это травма детства. У твоего брата было все: слава в школе, его так сильно любили учителя, все хвалили, у него было много девушек, которых он мог менять как перчатки! А что было у меня?!
Он резко подскочил с места, направляясь к окну и размахивая руками.
— Ты посмотри на меня! Я урод! Я не привлекаю ни одну особь женского пола!
— А как же та блондинка, — хрипло сказала она.
— Это сейчас! Они все зарятся на мои деньги, я богат, а тогда я был никем. Я ходил в школьной элите с твоим братом, но я знал, что все надо мной просто смеются. Я был вроде слуги, который все им подносил и выполнял любые их прихоти. Но никто не считался со мной, как с равным. Для элиты я все равно был человеком низкого сорта.
Ральф сбросил вещи с комода, стоящего возле окна.
— Я мечтал, чтобы кто-нибудь из девочек обратил на меня внимание. И в старшей школе это случилось. Ее звали Моника, она была круглой отличницей. Она заметила во мне что-то, чего не было в твоем брате и его друзьях. Мы сначала дружили, а потом начали испытывать что-то друг к другу. Я был в этом убежден. А твой брат все испортил! Он отбил ее у меня! Понимаешь?! Он забрал мою единственную!
Он сильно сжал пальцы в кулаки, что костяшки на руках издали хруст. Ральф подошел к Эбби, которая не могла сдерживать всхлипы: ей было так противно слушать этого ублюдка. Он схватил ее за шею и продолжил:
— Я был зол на него! Я ненавидел его каждой частичкой своего тела! И вот спустя много лет я встретил его в Лос-Анджелесе на его концерте. Я вспомнил, что он сделал со мной, как втоптал меня в грязь. Я понял, что это шанс отомстить ему.
Рочестер крепче сжал ее шею, кислород реже и с большим трудом поступал в ее легкие, она почти задыхалась, захлебывалась слезами, что в буквальном смысле душили ее. Веревка, окутывавшая ее и Нэйтена, была вмиг развязана рукой Рочестера, который резко притянул ее к себе. Она пыталась вырваться из его мерзких рук, но все было тщетно: он сел на нее, тем самым не давая двигать ногами и продолжал говорить.
— Я придумал целый план и каждый день выполнял его с таким энтузиазмом! Я подошел тогда к нему на концерте и сказал, мол он великолепен. Твой брат улыбнулся, воспринимая это всерьез. Мы начали общаться, забыв все обиды. Так думал твой брат. Он был глупцом, раз поверил в то, что я смогу забыть все.
Его речь заставила Нэйтена прийти в себя после падения и удара головой. Он, мыча от боли, задвигался, но веревки на руках и ногах мешали. Он пытался что-то сказать Эбби, но были одни мычания. «L» не обращал на него внимание, продолжая дальше мучать Миллер. Он начал водить большим пальцам по ее лицу, спускаясь на губы, от чего девушка резко отвернулась, противясь его прикосновениям. Он лишь ухмыльнулся, но больше не тронул ее.
— Я выбрал подходящий момент. У него был переломный момент в жизни, фанаты оказывали на него давление. Тогда я решил, что нужно осуществлять свой план. Я начал подсыпать ему в чай наркотик. Если его долго принимать, то он начинает дурманить разум, человек начинает разговаривать сам с собой, ему что-то мерещится, он сходит с ума и думает о смерти. Именно тогда, когда твой брат ничего не соображал и полностью подчинялся мне, я заставил его полететь тем рейсом домой, заранее заминировав самолет!
Он встал с коленей, взяв в руки пистолет. Медленными шагами он начал снова подходить к ней и подносить оружие к ее голове.
Миллер уже ничего не соображала: она билась в истерике, не в силах остановить это. Она уже сама желала своей смерти, ведь не представляла, как ей дальше жить с этой болью.
Она узнала всю правду, но от этого ей легче не стало. Лучше бы она жила в сладкой лжи, доверясь источникам, что говорили, что авария случайна, чем вот так вот мучилась после горькой правды. Зачем она тогда, сидя на окне в своей квартире, начала все это? Зачем она втянула в это своего друга, Томаса?
Ей было бы гораздо лучше жить в неведении. Она бы была тогда счастлива, а сейчас у нее осталось несколько минут, даже секунд, чтобы сделать последний вдох перед смертью.
Ральф подставил дуло пистолета к ее виску, а палец начал медленно нажимать на курок. Еще чуть-чуть и он прострелит эту милую рыжую голову.
Но звуки подъезжающих полицейских машин вернули его в реальность и заставили отойти от девушки и подойти к окну. Он растерянно посмотрел на Миллер, потом на ее друга, потом опять в окно. Его застали врасплох. Ему помешали сделать то, что он так давно хотел.