Правда, можно вскрыть гроб. Все равно ведь потом за борт.
Бреннон поморщился. За тридцать шесть лет он повидал всякое. Но топить в море гроб с любимой женой? Капитан снова придвинул к себе журнал и вгрызся в сухарь, который остался с ужина. В Кеннете зрело желание вскрыть к чертям этот ящик, обнаружить труп и успокоиться. Тем более, что пассажиры – в основном люди тихие, из небогатых, – с наступлением темноты забились в каюты, никто не помешает. До Шеллингхерста еще двое суток в пути, но чем раньше они разберутся с гробом, тем лучше.
В дверь снова стукнули.
- Фрэнк, Дрейк? Вы, что ли?
- Да, сэр, – раздался снаружи блеющий дискант Фрэнка. С таким тембром парню впору поступать в хор кастратов. Визг пилы и то был ниже тоном. А уж мелодичней!..
- Заходите.
Оба матроса были родом с риадского юга – рыжие, невысокие, коренастые, крепко сбитые – так и казалось, что их в Южной Риаде попросту штампуют по одному образцу. Но даже эти крепыши с трудом заволокли ящик в трюм. Покойница, видимо, была не из хрупких; тем больше удивляло то, что старик допер гроб до корабля в одиночку.
- Гроб помним? – коротко осведомился капитан. Матросы захмыкали и переглянулись.
- А то как же, сэр, – отозвался Дрейк. Вообще моряки из суеверия старались не говорить на борту «покойник» и «похороны», но Бреннон суеверий не одобрял и ценителей подобных традиций в команду не брал.
- Вот и отлично. Возьмите и отправьте за борт.
- Это как бы похоронить, что ли? – уточнил Дрейк. Бреннон кивнул. – А попа надо звать?
Кеннет на секунду задумался. Старик уверял, что отпел жену по всем правилам; у капитана не было повода ему не верить. Раз уж серебряных гвоздей на жену не жалко…
- Звать не надо, – решил Бреннон. – Вытащите его из трюма, а проводить я сам выйду.
- Лады, сэр. Я к вам стукну, когда вытащим.
- Отлично.
Матросы ушли; Кеннет вновь хмуро уткнулся в журнал, сунул в рот сухарь (судя по его твердости, изготовленный еще до спуска "Аберрейн" на воду) и взялся за карандаш. Однако мысли Бреннона блуждали далеко от координат и сводок погоды. Что-то не давало ему покоя, помимо возмущения “Аберрейн”, но вот что?
***
- Во дают, – заметил Фрэнк, склоняясь над гробом и светя на него фонарем. – Видал? Гвозди-то серебряные!
Дрейк удивленно взглянул на приятеля:
- Правда, что ли? Да брось. Кто станет гроб серебром заколачивать?
- Зажрались, – фыркнул моряк и провел пальцем по головке гвоздя, потом протер ее рукавом. Серебро нежно мерцало в свете фонаря. – Нет, точно – серебряные, как из ювелирной лавки.
Дрейк оставил веревку, которую разматывал с тем, чтоб накинуть на гроб и вытащить его из трюма, склонился над плечом Френка и покачал головой.
- Как только исхитрились? Оно же мягкое.
Френк задумчиво огляделся по сторонам. В трюме, кроме них, никого не было. Багаж пассажиров и грузы сдвинуты к бортам и привязаны; но ящик капитан велел поставить ближе к лестнице, чтоб не далеко тащить.
- Слышь, Дрейк... а давай вытащим?
- Кого? Чего? – вздрогнул матрос.
- Гвозди. Смотри, чистое серебро, а покойнице оно без надобности.
- С ума спрыгнул? Кэп за такое башку отъест.
- Да ладно тебе ныть, – сказал Френк. – Кэпа тут нет, а крышку мы обычными гвоздями заколотим. Бабе-то этой уже все равно, а гвоздиков тут три дюжины. Никто не узнает.
- Кэп узнает, – убежденно произнес Дрейк. – Он всегда все узнает. Шею свернет, как есть.