Повседневная жизнь осажденного Ленинграда в дневниках очевидцев и документах: читать начало книги онлайн

– Александр Тихонович, снаряды, убьют!

– Ничего, – успокаиваю, – от тех снарядов, визг которых мы слышим, не погибнем.

Но это неписаное правило артиллеристов меня не успокаивает, т. к. до сознания доходит позже, прежде успевает грустно сжаться сердце.

26/Х-1941 года

Долгий перерыв бы вызван тем, что здорово был занят, а кроме того (и это главное), начиная с 18 октября налеты на Ленинград прекратились. Это вызвано, во-первых, плохой погодой (чисто ленинградской) – все моросил дождик, и, во-вторых, тем (и это главное), самолеты и танки в основном брошены под Москву. ‹…›

Сегодня в 9 час. в Молотов вылетели директор завода Васильев и гл. диспетчер Гусев. Как они рады были этому полету, трудно описать. Внешне, разумеется, старались казаться совершенно индифферентными людьми, а внутри горел огонь нетерпения. ‹…› Через полчаса после приезда на аэродром они были уже в самолете, а через 10-15 минут самолет, оторвавшись от земли, сделал два-три круга над аэродромом и на высоте примерно 300-400 метров лег на курс. Перед этим было отправлено таким же порядком около десятка самолетов, экспортируемых истребителями. Каждый самолет вмещает 25 пассажиров, имеющих по 20-25 кг багажа.

С директором послал Таменьке пространное письмо с лирическими и литературными отступлениями. Одновременно послал ей ряд документов и попросил Васильева (он пообещал) посодействовать жене устроиться более благоприятно с жилплощадью. Я с завистью смотрел на их счастливые лица, представляя радость встречи с родными. И так мне захотелось тоже улететь, что от тоски и грусти сердце жалобно сжалось. С каким бы я удовольствием хотел доставить своей жене приятный сюрприз, неожиданно появившись в Молотове. Представляю ее радость при виде меня. ‹…› Но не стоит себя расстраивать, это пока что лелеемая мечта, которая, может быть, никогда не превратится в действительность.

Скучно мне, скучно, моя дорогая, любимая девочка.

28/X-1941 года

В Ленинграде почти зима, выпал снег и мороз 4 градуса. После долгого перерыва немцы возобновили налеты на город. Сегодня налет был совершенно неожиданным. Погода его не обещала. Однако он состоялся, но оказался непродолжительным. Сброшено было несколько фугасных и зажигательных бомб. Я на улице не был, результатов не знаю. Сидели мы у Н., приятеля П. М., где-то выше мною упоминаемого. Хороший мужик, а вместе с тем взбалмошный и распущенный. Все это, видимо, вызвано глубокой психологической травмой. ‹…› Страшно нервный и экспансивный человек, любящий алкоголь. Этот последний еще более губит его. Дело дошло до того, что он выпивку сделал своей профессией. Он не мыслит себе ни дня без алкоголя. На почве этого он и работой не интересуется. Была бы должность и деньги, а работать не обязательно. Я его в шутку назвал «синекурой». Посмотрев в словарь и узнав, что синекура означает хорошо оплачиваемую, номинальную должность без занятий, он весело засмеялся:

– Во, в точку. Вот именно синекура. Ничего не делаю, а деньги получаю. Посмотрели бы вы на человека уставившегося в ничего не значащиеся бумажки, вы поняли бы, как я страдаю от них. Я жду не дождусь, когда закончится присутственное время. Часто не выдерживаю и ухожу в город искать пива.

– Ха-ха-ха, – заливается он смехом.

Просто жалко на него смотреть. Он даже сам не подозревает, как здорово он опустился. В этом вся его личная трагедия. Кроме меня у него сидел П. М. и его приятель Сохацкий, также любящий выпить. Пьют они беззаветно, вдвоем выпивают по два ящика пива – сиречь 60 бутылок. Одним словом, больные, отпетые люди.

Итак, бомбежка продолжается. За пивом мы не заметили, как она окончилась, тем более что бомбы были сброшены далеко от нашего местонахождения.

29/X-1941 года

Снова с П. М. были у Н. и снова пили пиво. Я ночевать пошел к П. М. Не успели мы лечь и слегка задремать (было около 23 часов), как услышали сигнал воздушной тревоги. Я сделал кислую рожу, послав по адресу немцев какое-то ругательство.

– Ну как, Тихоныч, в убежище пойдем, – не то предложил, не то спросил П. М.

– Ой, не хочется, – сказал я, глубоко вздохнув.

– Может, спать ляжем, а?

– Давай спать, – решительно заявил я.

– Будь что будет. Не может быть, что именно сейчас нам суждено испытать удовольствие взлета по частям.

Легли снова. Слышны были далекие, тихие выстрелы пушек и разрывы зенитных снарядов. Звуки боя заметно приближались. ‹…› Спу стя некоторое время мы ясно услышали специфическое завывание немецких самолетов. Затаив дыхание, мы прислушивались к этому завыванию. Не хотелось верить, что сегодня мы станем жертвами. И этого не случилось. ‹…› Проснулся около 6 часов, перед тем как заговорил диктор по радио. Когда закончилась тревога, не знаю, но чувствовалось, что налет сегодня был интенсивный, т. к. слышалась беспрерывная канонада зенитных батарей.

30/Х-1941 года

Предположение оправдалось. В ночь на 30 октября на Ленинград был большой налет. Особенно много сброшено бомб на Выборгскую сторону. Военные объекты не пострадали. Из лично виденных разрушений: разбиты три деревянных дома и немного пожарная часть на пр. К. Маркса. Если бы не человеческие жертвы, за такую бомбежку и ругать не очень, т. к. дома годились только на дрова. Известно, что несколько бомб не разорвалось, в частности, не разорвалась одна полутонная бомба на Выборгской стороне.

7/XI-1941 года

Давно я сюда не заглядывал. Замотался просто в связи с усиленной загрузкой перед праздником. А записать было что. ‹…› Отчетливо запомнился один интересный боевой эпизод. 4 ноября, 23 часа, тревога. Я нахожусь на наблюдательной вышке. Хорошо слышу характерное завывание немецкого самолета, так не похожее на гул наших ястребков. В небе луна, самолета не видно, но зато хорошо был виден след, оставляемый фашистским самолетом (видимо, сконденсированные пар и дым от «хорошего» немецкого эрзац-бензина). Это обстоятельство позволяет нашим прожектористам быстро нащупать самолет. Один прожектор натолкнулся на него, а к нему присоединились еще несколько и неотступно за ним следовали, не выпуская его из своих длинных светлых щупальцев. Самолет блестел, как огромная акула, вытащенная из морской пучины. Никакие ухищрения летчика, эволюции самолета не помогли. Прожекторы все время беспрерывно следовали за ним. Задача зенитчиков была облегчена. Грохот зенитных орудий заглушал разговор с соседом. Самолет держал курс с запада на восток вдоль Невы – от Балтийского завода к мосту Володарского. Наконец мы увидели, как на самолете появилась вспышка: «Ага, гад, попался». Он быстро начал терять высоту, перешел в пике, и, пролетев над крышами домов улиц Войнова, П. Лаврова, Чайковского, грузно врезался в землю в быв. Таврическом саду. Самолет сгорел. Взрывов не последовало. Очевидно, бомбовый груз был уже сброшен. Двух летчиков, спасшихся на парашютах, доставили в НКВД. Одного из них «деликатно» сняли с крыши дома. Судьба остальных мне неизвестна. Все наблюдавшие эту изумительную картину, в том числе и я, думали, что самолет подбили зенитчики. Однако на второй день в газете было объявлено о героическом подвиге летчика Севастьянова. ‹…›

Сегодня исполнилось 24 года со времени революции. Вчера наш народ с затаенным дыханием слушал, как всегда, ясную, мудрую речь тов. Сталина. Он дал непревзойденный анализ событий за четыре с лишним месяца войны. Наметил задачи армии и народа, бодрость и уверенность в победе, несмотря на тяжелые территориальные, материальные и людские потери, истреблять беспощадно оккупантов. Они навязали нам истребительную войну. Ну и что, они ее получат…

Мы живем в осажденном городе. Фронт идет через город. Город стал фронтом. На наших улицах рвутся снаряды. Враг от нас на расстоянии пушечного выстрела. Что означает эта дистанция, мы знаем по разрывам снарядов на улицах.

Полем сражения стали места гуляний и отдыха. Где звенели наши праздничные песни – гремят орудия. Окопы вырыты за жилыми домами, баррикады перерезали улицы.

На окраинах развернуты артиллерийские батареи. Война вошла в город. Бульвары и сады изрыты щелями-укрытиями. Витрины магазинов защищены деревянными щитами.