Неделя на Манхэттене: читать начало книги онлайн

– Здесь такое никому не приходит в голову! Она не хочет идти в пансионат престарелых, привыкла к своей квартире, делает всё на ощупь, включает электроплиту, готовит. К ней ходит социальный работник. И вообще у неё ужасный характер. Но в Америке всё продумано, и если она доберётся до магазина, то сможет купить бутылку вина с этикеткой для слепых, написанной по Брайлю!

Я онемела от подобного рационализма, понимаемого нами как цинизм.

Все знают, насколько по-разному организованы семьи в России и в США. Наши дети инфантильней, родители контролируют их до пенсии, чтобы поздно повзрослевшие дети контролировали их до самой смерти. А в американских семьях, где круглые сутки звучит дежурное «I love you», детей жёстко ориентируют на самостоятельность и индивидуализм.

За счёт этого они социализируются и начинают зарабатывать значительно раньше наших, но большой вопрос, в какой части это хорошо, а в какой плохо. И если мы вспомним, какие тонны психотропных приходятся как на маленького, так и на взрослого американца, то со своей колокольни решим, что это плохо, ведь невротиками становятся недоигравшие, недолюбленные и недобалованные дети.

У американцев за этим стоит генетический страх выживания в чужих условиях, у нас этого страха нет, и когда-то в нашем языке слово «жалеть» было синонимом слова «любить». А воспитательный стереотип «американской мамочки» означает любовь как необходимость быть безжалостной, не доверять своим чувствам и требовать от ребёнка армейского понимания жизни, в котором «каждый за себя, а Бог за всех нас!»

Собственно, и спорт имеет в США такое патологическое значение в школе и университете, чтобы ребёнок привыкал к конкуренции и знал, что надеяться кроме себя не на кого. Ведь следующий этап потребует изматывающей борьбы за всё более высокий уровень жизни. И потому американских детей отправляют после школы чем дальше, тем лучше, и учат жизни, как в русских деревнях учили плавать – швырнуть в воду, а раз не выплыл, родить нового.

И американским родителям настолько важно заставить детей самостоятельно справляться с трудностями, что материально поддерживать их после школы считается непедагогичным. Да и университет родители стараются не оплачивать целиком, предлагая ребёнку работать во время учебы или взять кредит; иначе он вырастет неудачником – failure.

Понятие неудачника у нас иное, мы при прочих равных данных программируем ребёнка на занятие, которое нравится и реализует его потенциал, а не на большие заработки. Мы не натаскиваем его на умение выгодно продать свои способности и не дрессируем с точки зрения предприимчивости и напора. Погоня за деньгами в ущерб психологическому комфорту понимается в нашей интеллигентной среде как плебейство, а в среде американских интеллектуалов наоборот.

Мы считаем закончившего школу всё ещё сильно нуждающимся в семье. В эмоциональной поддержке – ведь на него обрушивается столько нового; в нормальной домашней еде – ведь он ещё растёт; в чистой постели и полноценном сне – ведь у него огромная нагрузка; в родительском занудстве – ведь в зоне круглосуточного загула в общежитии невозможно нормально учиться.

Последние годы «дальнее зарубежное» образование стало в России модным. Но если присмотреться к этим семьям, окажется, либо они из глубинки; либо дети там не сильно нужны родителям, занятым карьерой или новыми браками; либо родители считают это предметом престижа; либо просто не справляются с подростками. А любящие родители понимают, что наши семьи иные, наши дети иные, и им не подходит внезапно начавшееся колониальное воспитание.

Обратная сторона раннего выпихивания детей в США называется «empty nest», переводится как «опустевшее гнездо» и означает дом, из которого разлетелись подросшие дети. Старики живут в этом гнезде, пока могут обслуживать себя. Потом их тоже выпихивают в специализированные кварталы, когда они особенно нуждаются в близких. И дело не в медуслугах, правильном питании, организованном досуге и квалифицированном персонале, а в том, что никакой персонал ни за какие деньги не станет старикам семьёй и не даст ощущения нужности и значимости.

Наглазевшись на фриков, мы двинулись по Бродвею в сторону Нижнего Манхэттена. Дневной свет не сделал улицу краше, архитектура продолжала ужасать и там, где на что-то претендовала, и там, где ни на что не претендовала. Успокаивала только полоска зелени посреди Бродвея, потому что насколько плохо у местных складывались отношения с камнем, настолько хорошо получалось с растениями.

Надвигающееся тело города выглядело спально-промзонно-барачным и глубоко провинциальным, и эта провинциальность была не умильно бесхитростной, а бездушно неряшливой. И потому оживлённые куски Бродвея казались похожими на международный аэропорт, по которому навстречу друг другу, словно опаздывая на свои самолёты, спешили толпы буднично одетых людей, чтобы разлететься в разные концы планеты, потому что у них не было ничего общего.

Мы шли и шли в этой толпе по правой стороне Бродвея, миновали автобус с американским флагом, из окна которого продавали пиццу и прочее горячее тесто с небольшим участием белка и зелени. И наткнулись на распахнутые и отдраенные до полной прозрачности стеклянные двери магазина Apple. Их закрывали, пока в 1983 году госпожа Дерек Смит, торговавшая в молодости русскими соболями, сослепу не сломала о них нос и не отсудила у Apple в 1 000 000 долларов.

Под свисавшим с потолка магазина надкушенным яблоком народ тыкал пальцами в привинченные к столам айпады. Это был демонстрационный зал, а покупки совершались в подвале, куда и отправился муж, оставив меня глазеть на бродвейский людской поток. Стоило примоститься напротив китайского ресторана, как оттуда выпрыгнули три китайца, синхронно метнулись на сиденья чужих припаркованных мотоциклов и синхронно закурили.

Радуга брызг на передниках их белоснежной формы подробно рассказывала, что они до этого чистили, резали и перемешивали. Казалось, эта тройка годы простояла рядом на пищевом конвейере и была слаженна, как часовой механизм. Один зорко смотрел направо, другой налево, третий – на дорогу, не появится ли полицейский. В России ещё разрешалось курить на улице, в Нью-Йорке уже штрафовали на 50 долларов.

Массово Америка закурила только в XX веке, а прежде жевала табак, сплевывая его на землю. В начале прошлого века плевательницы стояли в домах, учреждениях, поездах и салунах, где ковбои демонстративно выплевывали отжеванный табак мимо них. У одного из лидеров «Гарлемского Возрождения» Лэнгстона Хьюза даже есть стихотворение «Медные плевательницы».

В царской России нюхало и жевало табак высшее общество, остальные предпочитали махорку, из которой и вырос наш культ курения. И вырос так, что даже в рамках российского запрета на курение в общественных местах прохожие выгораживают курильщика перед полицейским. Наша круговая порука в принципе складывается против власти, и мы вызываем полицию только в ситуации полной исчерпанности переговорного ресурса.

В Америке посредничество госорганов – привычная технология построения диалога, у них не принято вмешиваться в жизнь соседей, в их скандалы, опекать или приходить на помощь одной из сторон семейного конфликта. Важнее быть своевременным «whistleblower» – человеком, дующим в свисток. Детей приучают доносить на товарищей с песочницы, ученики жалуются друг на друга и учителей, студенты пишут доносы на однокурсников и преподавателей.

Государству не выгодно формировать в этом вопросе чувство меры, ему выгодней стимулировать доносителей материально, и потому полиция и спецслужбы ищут преступника без доноса только в голливудских фильмах. Все масштабные преступники типа «вашингтонского снайпера» или террориста-унабомбера задерживаются не благодаря профессионализму силовиков, а с помощью «всеобщей бдительности».

Повальное доносительство делает США сверхзаадминистрированой страной, потому что человек не идёт к соседу с воплем: «Сделай потише музыку!», а уменьшает громкость через вызов полиции. И сосед следит за громкостью не потому, что вокруг живые люди, а потому, что придётся платить штраф. С точки зрения одноходовки отношения через полицейского удобны, но они обесценивают горизонтальные связи, отнимают право на ошибку и шанс на исправление.

Знакомый из Бруклина рассказывал, что живёт в съёмной квартире, хозяин которой экономит на мусорном баке, а мешки возле дома начинают вонять на жаре задолго до приезда мусоровоза. Перед приходом гостей знакомый пристроил свой мешок в чужой бак, соседи немедленно вызвали санитарную полицию и оштрафовали «преступника» на 500 долларов.

Дело происходило в двухэтажных скворечниках, где все на виду. Соседи видели, как «преступник» бьётся за выживание, знали, что дома у него инвалид, и 500 долларов значимая сумма для семьи. Полиция уехала, а люди остались жить «окна в окна», продолжая улыбаться при встрече фальшивой американской улыбкой.

Приятельница рассказывала, как дети, приехав в США, купили машину, прежде развозившую суши, и поставили перед домом. По законам этого штата место машины для бизнеса не у дома, а на платной стоянке. Но соседка не объяснила этого свежим эмигрантам, а вызвала полицию. Супругов оштрафовали на 1000 долларов и заставили тут же закрасить рекламную надпись. Они не собирались развозить суши и были шокированы не столько штрафом, сколько тем, что дом соседки стоял напротив и она не собиралась переезжать.

Других моих знакомых регулярно штрафовали за жаренье шашлыка на их огромном балконе. Пожарный департамент щедро оплачивает доносы, и некоторые зарабатывают, вынюхивая со своих балконов запах жареного мяса. На собственном балконе нельзя не только жарить шашлык, Александр Гордон рассказывал, как поставил там три картонные коробки для вещей. Соседи написали донос о том, что он нарушает устав дома, позволяющий ставить на балконе только мебель. Тогда Александр остроумно написал на большой коробке фломастером «стол», а на маленьких – «стул», и совет дома вынужден был отстать.

Знаю истории о доносах за не подстриженную вовремя траву, о доносах сослуживцев про чье-то опоздание на работу или отлучку в рабочее время в магазин. Сладчайшая тема доносов – ремонт и перепланировка, которая называется в Америке модернизацией. Платное разрешение надо получать на каждый вбитый гвоздь, на смену пола и переустановку сантехники. Эти доносы тоже прекрасно оплачиваются.

Одна моя знакомая эмигрантка, освоив донос, как способ движения наверх, заняла в США нереальную для её интеллекта должность. Устроившись в фирму «на побегушках», она круглые сутки писала доносы, что её дискриминируют как эмигрантку, еврейку, женщину, толстую и косоглазую. И сделала работу отдела настолько невыносимой, что получала повышение потому, что, переводя на язык российских идиом, ей «проще было дать, чем объяснять, что не хочется».

В ходе сталинских репрессий многие тоже считали, что доносом на соседа обороняют родину от врагов, не понимая, что уничтожают таким образом и соседа, и его семью, и гражданское общество, и собственную личность. Сергей Довлатов риторически спрашивал: «Мы без конца ругаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить – кто написал четыре миллиона доносов?»

Россияне наелись «всеобщей бдительности», помнят, что это оружие массового поражения, и считают эпоху сталинизма позорной страницей истории. А в США платный доносчик – уважаемый гражданин. Отчасти это объясняет количеством оружия на руках у населения, и, попросив соседа сделать музыку тише, несложно нарваться на очередь из штурмовой винтовки.

В отличие от немолодой неторопливой России, пока ещё способной растворять в себе понаехавших, Америка – винегрет, из которого выпирают все овощи сразу, а каждый овощ боится и не понимает овоща рядом. И равняя эти овощи в винегрет, власть заинтересована в полицейской сетке из доносов, прослушек и прочих нарушений частного пространства, как инструментов горизонтального контроля населения.