Тяга к свершениям: книга четвертая: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он повернулся на бок, в прежнее свое положение, спиной к Марине, и та крепко обняла мужа. Несколько минут они лежали молча.

— Я тебя очень люблю, — сказал Роман тихо.

— И я тебя люблю, — ласково ответила Марина, прижавшись к нему еще сильнее.

Прежняя тревога и боль Романа совсем оставили его.

— Нет смысла больше ждать. Я разменяю квартиру в ближайшее время, а работу успею найти и позже… Все будет хорошо… Все будет хорошо.

— Я знаю.

II

Майский вышел от родителей и, чувствуя, что не в силах сейчас вернуться домой, несознательно пошел в прямо противоположном направлении. Он был до крайности взбудоражен, так что не мог даже спокойно стоять на месте, не говоря уже о том, чтобы остаться в маленькой своей квартирке один на один с ураганом эмоций, бушевавшем сейчас в его душе. Мысли и чувства, которые полностью захватили Майского в последние месяцы, во время разговора с братом проявились в его сознании с абсолютной очевидностью и вместе сформировали что-то совершенно нераздельное, цельное, истинное.

«Это они, они во всем виноваты! — шагая по улице, восклицал про себя Майский, закипая изнутри неудержимой яростью. — Преступная власть, продажные и алчные бюрократы — вот кто загубил мою жизнь!!! Восемнадцать лет! Восемнадцать лет — свои лучшие годы я потратил на нескончаемые процессы и разбирательства, в которых мне приходилось раз за разом отстаивать полагающиеся по закону выплаты, защищая их от произвола и грабежей ненасытных чиновников. Из-за этих паразитов я вынужден был все время бороться за существование, впустую растрачивая свою жизнь, пока они обогащались и развлекались за мой счет!.. Эти гады лишили меня шанса совершить что-то действительно значимое, что-то великое! Они отняли у меня мою жизнь!!!».

Майский задыхался от отчаянной злобы, пронизывающей все его тело. Действительность вдруг раскрылась для него со всей ясностью и очевидностью, неимоверно распалив его дух. Бесстыдство, вседозволенность и безнаказанность чиновников, коррупция, беззаконие, торжество власти — в этом молохе жизнь Майского оказалась не более чем сопутствующей издержкой. Вопреки всяким социальным нормам и ценностям, вопреки любым законодательствам, а лишь согласно принципу «у кого власть — тот и прав», его судьба была положена на алтарь и принесена в жертву ради удовлетворения чужих неуемных желаний. Размышляя обо всем этом, Майский продолжал идти прямо и прямо по тротуару, ни на секунду не задумываясь, где он находится и куда движется.

На улице, между тем, стояла уже настоящая зима. Снега за последний месяц выпало предостаточно, так что город был полностью укрыт в белое: на крышах зданий, павильонов и гаражей, на клумбах, газонах и лавочках ровным пушистым слоем лежали нетронутые сугробы, на тротуарах стоптался ледовый наст, высотой в пару сантиметров, и только дороги черными грязными полосами рассекали обелившийся город. Лютых морозов пока не было, но ночью температура вполне могла опускаться и до минус двадцати; сейчас же в самый разгар дня тоже было довольно холодно — градусов тринадцать ниже ноля. Солнце теперь лишь на несколько часов одаривало землю своими лучами, даже в самый полдень только чуть-чуть приподнимаясь над крышами домов. Сегодня, правда, было особенно ясно и оно, играя и отражаясь в лежавшем вокруг снеге, казалось светило по-летнему ярко; но, несмотря на подобные еще случавшиеся солнечные деньки, природа уже окончательно замерла. Кусты и деревья, сбросив всю листву, стояли голые, раскинув серые мертвые ветви и совсем обнажив город, так что шум проезжавших и проносившихся по дорогам машин распространялся теперь особенно далеко и отчетливо. Куда-то подевались собаки и кошки, и если первые, отпустив уже густую зимнюю шерсть, изредка все же показывались на помойках, то последних и вовсе не было видно. Птицы все улетели на юг, кроме разве что голубей, которые по обыкновению остались в городе. Спрятавшись под крышами домов, голуби покидали свои зимовки, только если какая-нибудь одинокая пожилая женщина рассыпала где-нибудь на снегу предусмотрительно заготовленные хлебные крошки; тогда они спускались вниз, быстро, за каких-то несколько минут съедали все угощение и сразу возвращались назад, под крышу. Город, все его улицы и парки, скверы и дворы стали мрачными, безжизненными, необитаемыми, и лишь только люди, несмотря ни на какую погоду, продолжали приводить в движение созданный ими же организм. По дорогам то и дело проезжали машины, по тротуарам сновали пешеходы, и даже некоторые из тех, кому сильно никуда и не нужно было идти в этот воскресный день, предчувствуя долгие месяцы, когда без особенной надобности на улицу и вовсе не захочется показываться, тоже выбрались сегодня из своих домов.

Но все равно прохожих было немного, и Майскому редко попадался кто-то навстречу. Впрочем, он шел опустив голову, всецело погрузившись в свои размышления, и не обращал сейчас никакого внимания ни на людей, ни на здания, мимо которых проходил, ни даже на стоявшую на улице холодную погоду. Он хорошо оделся сегодня: на нем были отменного качества высокие импортные ботинки на меху (привычку особенно тщательно подбирать обувь Майский приобрел еще во время работы на севере), под брюками имелись плотные подштанники, голову покрывала черная с красными полосками вязаная шапочка, а куртка, хотя и была все та же, весенняя, но накануне он прицепил к ней изнутри толстую теплую подкладку, и она грела сейчас вполне сносно. Такая приличная одежда позволила Майскому гулять довольно долго, совсем не замечая мороза, но стоило только усилиться ветру, как ему сразу стало неуютно.

«Надо уже меховую шапку доставать», — подумал Майский, когда очередной порыв ветра со свистом продул улицу и, подняв с сугробов клубы снега, неприятно прошелся по его шее. Ощутив попавший за шиворот снег, Майский поморщился, вжал голову в плечи и впервые с момента, как вышел от родителей, огляделся вокруг. С немалым удивлением обнаружил он, что успел уйти уже довольно далеко и, решив, что пора возвращаться, направился назад к дому.

Погода, между тем, начала ухудшаться. Порывы ветра становились сильнее и продолжительнее, делая мороз все ощутимее, а пребывание на улице совсем некомфортным. Щурясь от ветра, Майский прибавил шагу и, пройдя только с полпути, начал уже хорошо подмерзать, как вдруг заметил впереди знакомое ему кафе. Пару раз он бывал в этом заведении и, немало обрадовавшись, что набрел сейчас на него, решил заглянуть внутрь, чтобы немного согреться, а заодно возможно и перекусить.

Быстро дойдя до двери, Майский зашел внутрь, проследовал по темному коридору с несколькими ступеньками и, свернув в конце него направо, оказался в самом кафе. Расположенное на первом этаже нового многоэтажного дома, оно находилось во вполне просторном светлом помещении с высокими потолками и тремя высокими же окнами в одной из стен. Эти окна были метра на два выше уровня тротуара и проходившие мимо люди не могли заглянуть в них, зато изнутри открывался довольно неплохой вид почти на всю улицу. Но, несмотря на отличное месторасположение, отнести устроенное здесь заведение к кафе можно было только с очень большой натяжкой.

Помещение условно делилось как бы на две зоны. К первой зоне относилось половина зала, в которую попадали посетители сразу при входе. Здесь у стены слева, возле двери, находился высокий продолговатый и нелепый стол, чем-то напоминающий самодельную барную стойку, над которым висел стеллаж с выставленными на нем напитками. Возле стола, дальше от двери, стоял самый обыкновенный домашний холодильник, а еще далее находилась дверь, по-видимому, ведущая на кухню. Все остальное пространство было занято десятью металлическими белыми дешевыми столами, выставленными друг напротив друга в два абсолютно ровных ряда, к каждому из которых было подставлено по четыре стула. Больше (если не считать еще две вешалки для одежды) тут не было никакой мебели; здесь отсутствовала и какая-либо отделка интерьера, отчего у посетителей создавалось впечатление, будто они попали в дешевую студенческую столовую. Во второй же зоне, к которой относилась дальняя половина помещения, располагался большой стол для игры в русский бильярд и несколько высоких барных стульев, расставленных вдоль прикрученной к стене длинной столешнице. Стены в этой части зала были обклеены темно-зелеными обоями, а окно закрывала плотная штора, отчего здесь было чуть темнее и потому комфортнее играть в бильярд.

С первого взгляда на самодельную барную стойку, Майский не нашел там никого, но подойдя ближе обнаружил, что за ней, как в окопе, совершенно незаметная со стороны, сидела молодая девушка. Совмещая в своем лице должности единственной официантки и администратора заведения, она со скучающим видом читала сейчас какой-то приключенческий роман, а когда Майский попросил у нее меню, отложила книгу и протянула ему маленькую синюю папку, в которую было вставлено несколько листов бумаги с напечатанными на них наименованиями.

Ограниченный скромным своим доходом, Майский редко питался вне дома и сейчас, в кафе, его охватила вдруг сильнейшая неуверенность. Он не знал наверняка, сможет ли позволить себе заказать хоть что-нибудь из еды, отчего почувствовал себя неловко и как будто виновато. В первые секунды Майского даже посетила мысль вернуться назад на улицу, но он отогнал ее от себя, решив, что если цены окажутся высокими, то хоть даже только какое-нибудь кофе, но возьмет всенепременно. «Одну чашку выпью в любом случае, сколько бы ни стоила — пусть даже сто рублей», — твердо заключил он про себя. Выйти просто так, ничего не заказав, после того как изучил меню, ему не позволила бы гордость.

Однако, несмотря на опасения, цены приятно удивили Майского. С последнего его визита в это заведение они нисколько не изменились: все было по-прежнему очень дешевым и доступным и он, с самого утра ничего не евший, решил даже в придачу к кофе взять что-нибудь покушать.

— Чашку кофе без сахара и два пирожка: один с яйцом, другой с капустой, — возвращая девушке меню, сделал заказ Майский и тут же рассчитавшись, направился к столам.

Пройдя через весь зал в дальний правый угол помещения, Майский принялся раздеваться у стоявшей здесь вешалки для одежды. От волнения и неуверенности, обуявших его, он, прежде всегда снимавший куртку ловко и быстро, в этот раз двигался до того несуразно, что не успел поймать ее рукой, и она, раскрывшись в падении, расстелилась на полу. Майский совсем смутился; спешно нагнувшись, он подобрал куртку, но уже поднимаясь неудачно поддел локтем стол: тот подпрыгнул и с грохотом опустился на пол, привлекая внимание всех посетителей. Майский тут же ощутил тепло распространяющееся по его лбу, щекам, ушам, и понял, что краска залила ему лицо. Впопыхах неловко пристроив куртку на вешалку, он сел за стол и, совсем потупив голову, уставился на стоявшую перед ним подставку для салфеток. Ему было до такой степени стыдно и неудобно за себя, что он не осмеливался даже оглянуться, поднять взгляд, просто пошевелиться. Некоторое время, он продолжал смотреть то на салфетки, то на солонку, то на бутылку с кетчупом, думая о своих несуразных нелепых движениях, о том, как глупо, наверное, выглядел он сейчас, и только лишь спустя несколько минут смог, наконец, приподнять голову и робко оглядеться.

Выбирая себе столик, Майский несознательно сел в самом углу, спиной к стене, где он имел возможность обозревать весь зал, практически не поворачивая при этом головы; окинув же сейчас взглядом заведение, он нашел его еще более скверным, нежели прежде. Стены и мебель при ближайшем рассмотрении со всей возможной очевидностью обнаруживали свою обшарпанность и убогость; шторы оказались сильно засалены, да и окна отнюдь не отличались чистотой; стол, за которым сидел Майский, был плохо протерт: в большом количестве на нем имелись оставленные то тут, то там крошки, местами блестели еще не до конца засохшие пятна; а справа от него с потолка свисала липкая лента-ловушка для насекомых, находившаяся здесь, наверное, с весны и представлявшая собою длинную пышную гроздь ссохшихся желто-зеленых мух.

Но, несмотря на несуразную смесь институтской столовой, дешевого кабака и бильярдной, заведение, похоже пользовалось определенной популярностью. Через столик от Майского сидели две неряшливо одетые девушки вместе с двумя молодыми парнями, громко о чем-то беседовавшие, а дальше за столами почти у самой барной стойки располагалось еще две компании мужчин, по три человека в каждой — они кушали и выпивали, занятые не менее оживленными разговорами. Никто из присутствующих не обращал на Майского никакого внимания и он, чуть успокоившись и даже укрепившись этим обстоятельством, посмотрел в сторону бильярдного стола. Там, орудуя двумя киями, передавая их друг другу по очереди, играли партию сразу четверо мужчин. Они пили пиво, много курили и, в общем-то, вели себя вполне обычно, но один из них привлек особенное внимание Майского: одетый в джинсы и светло-коричневый свитер, худощавый, возрастом лет за сорок самый веселый и бойкий из компании он показался ему очень знакомым. Майский точно знал, что раньше уже где-то сталкивался с ним, но силясь припомнить где, ничего не смог сообразить, и оставив тщетные попытки, снова вернулся взглядом к барной стойке.

Девушку-официантку по-прежнему не было видно из-за стола: она показывалась лишь изредка, для того, чтобы разнести заказы, которые выносила ей из кухни упитанная бурятка в крайне неопрятной на вид белой поварской форме и с влажными, распухшими от воды руками. Со всевозрастающим нетерпением Майский ожидал, когда подадут его кофе с пирожками, но девушка отнесла один заказ, затем второй, а его очередь все никак не наступала. У него промелькнула неприятная мысль, что про него попросту забыли, и ему нужно идти к стойке напоминать о себе. Не отрывая взгляда, наблюдал он теперь за официанткой, а когда она с очередным заказом подошла к сидящей через стол от него компании, то как мог вытянул шею и приподнял голову, в попытке привлечь к себе внимание. Девушка, однако, вовсе не заметила этот порыв (хотя его, кажется, невозможно было не заметить), и Майский вконец разволновался. Меньше всего желая сейчас снова идти к стойке и наводить разборки, он недоумевал про себя, как можно было забыть о его заказе и, распаляясь от возмущения, все более приближался к тому, чтобы предпринять решительные действия, которые, впрочем, не потребовались, потому что через несколько минут девушка-официантка подошла, наконец, и к нему.

— Долго вы очень два пирожка готовили, — с видимым раздражением сделал ей упрек Майский, пока она выкладывала тарелку и чашку с подноса на стол.

— Мы готовим заказы в том порядке, в котором принимаем, — еще более раздраженно, даже неприязненно бросила девушка и, подчеркнуто резко развернувшись, направилась назад.

Майский подвинул к себе тарелку и чашку с кофе. Пирожки выглядели вполне аппетитно: ровные, румяные, зажаристые и совсем не жирные. Раскусив же один из них (с яйцом и зеленым луком), Майский к удивлению обнаружил, что на вкус пирог был даже еще лучше, чем на вид. Тесто оказалось воздушным, сдобным, мягким, а рассыпчатая начинка совсем свежей, и вопреки ожиданиям не отдавала характерным недельным душком, столь свойственным выпечке в подобных заведениях.

Майский ел, периодически возвращая пирог назад на тарелку, чтобы отхлебнуть немного кофе, и в те моменты, когда он поднимал чашку с блюдца или, наоборот, ставил ее назад, посуда предательски звенела, выдавая его сильнейшее внутреннее напряжение. От этого Майский смутился и зажался. Он вновь понурил голову и потупил взгляд, начав настороженно выхватывать окружавшие его звуки, подобно какому-нибудь зверю, находящемуся в ожидании постоянной опасности, который опустив голову во время еды, продолжает держать уши торчком, на слух контролируя, что происходит вокруг.

— …Пора бросать курить, — разобрал Майский оживленный женский голос, доносившийся со стороны сидящей через стол от него компании.

— Почему это? — довольно беспечно ответил ей юношеский бас.