Часто ходили заказывать компаниями. Мы довольно стеснительными были во всех общественных местах, что отражало, говоря научно, латентный конфликт личного бесконтрольного и общего, находящегося под неусыпным государственным присмотром.
В ателье, правда, было как-то посвободнее, сам процесс создания того, чем страна себя не обеспечивает в официальном порядке, отдавал вольнодумством и заговором. Закройщики, часто это были мужчины, балагурили, отпускали покровительственные шуточки, интересовались, кому мы собираемся пудрить мозги своими клешами.
Мы были в их руках, а руки встречались довольно косые. Увы, ни одни мои брюки, ни один костюм не был сшит, чтобы сидело по фигуре. У других так же. Кто-то искал своего мастера, принимающего заказы только по рекомендации и берущего энную сумму сверху, кто-то доверялся домашним умельцам, а кто-то садился за мамину швейную машинку. Я, например, саморучно прострачивал магазинные рубашки сзади, причем на глазок, двумя швами, чтобы получилось в талию.
Ну вот, теперь о талии.
Долго же я до нее добирался.
Мы тогда пришли в ателье втроем – я, Сергей, которого, конечно, все звали Серый, и Слава, которого почему-то звали Лёлик.
Пришли на примерку.
Первому брюки выдали Серому, и он пошел в примерочную. Их было две рядом, отделялись друг от друга и от помещения занавесками. Серый копался что-то очень долго. Вышел красный, с сияющими, обалдевшими глазами.
– Там такое! – горячо прошептал он. – Там такая… Там… Талия! Умереть!
И он замычал, качая головой.
– Да ладно тебе, – усмехнулся малорослый и неказистый Лёлик, который при любом удобном случае показывал, что знает жизнь лучше тех, кто выше и красивее его, и ничего в ней особо удивительного не наблюдает.
– Сами посмотрите!
Я не удивился щедрости Серого, который не остался любоваться до тех пор, пока объект не исчез, а захотел великодушно поделиться. Я и сам поступил бы так же – особенные впечатления становятся значительнее, если не ты один их переживаешь, нужен сообщник по эмоциям.
Я тихо вошел в примерочную. Сразу же обнаружил щелку между полотнищами занавески, примерно посередине. Я приник глазом и увидел ее. Она стояла спиной ко мне, боком к зеркалу, рассматривая брюки, еще не дошитые, пронизанные крупными стежками белых ниток. Женщина. Девушка. Нет, молодая женщина все-таки. Нет, все-таки, наверное, девушка, но уже со всем женским, что должно быть. Но не настолько женским, чтобы… Я и сейчас не могу пересказать это словами, нет таких слов. Вот почему Серый пыхтел, задыхался и сумел выдавить только одно: талия!
Я тоже это увидел. Талия. Обнаженная талия. Два восходящих изгиба. И кожа, которая… И сами эти линии, которые… И вертикальная ложбинка, идущая от небольшого уплотнения. Если присмотреться, это уплотнение похоже на плоскую луковицу, от которой тянутся вверх два ростка мышц по бокам ложбинки. Луковица с ростками… И лопатки, которые показались крыльями, связанными какой-то веревочкой. Я не сразу понял, что это лямка верхней части женской нательной одежды.
В груди стало горячо, и щекам было горячо, и даже глазам, показалось, стало горячо, я быстро протер их кулаками.
Она повернулась другим боком к зеркалу, лицом ко мне. Лицом, которого я не видел. И не старался увидеть. Верхнюю часть телесной одежды тоже не разглядывал. Я уставился на пологий холмик, раздвоенный еле заметным углублением, то есть живот, черт бы побрал мой любимый русский язык, не нашедший другого слова для этого холмика, а в нем ямка того, что звучит еще хуже и смешнее, а по бокам те же изгибы, что я видел со спины, изгибы, на которых представляешь свои ладони, они как раз по ним, для этого и созданы, и ладони мои тут же стали влажными…
Талия поворачивалась, изгибалась, чуть подрагивала или, выразимся поэтично, трепетала, и от каждого этого встрепета что-то обрывалось у меня внутри… Она словно жила отдельно, сама по себе… Быть может, эта талия была идеальной. А может, и нет. Скорее всего, в ней выразилось все то лучшее или характерное женское, вся ангельская и бесовская прелесть, которая природой, инстинктами заложена, снизим пафос, в анатомической геометрии.
Я вышел.
– Видел, да? – спросил Серый.
Я опытно щелкнул языком, скрывая потрясение.
Серого, бедного, аж трясло.
– Вот как это вот… Вот как объяснить… Такое в этом… Что-то такое, что… – бормотал он и сжимал кулаки, будто помогая себе превозмочь сильную боль.
– Точно! – сказал я.
И Серый выдохнул с облегчением – значит, не он один это почувствовал, и если нельзя передать словами, то можно хотя бы удовольствоваться аналогией ощущений.
Лёлик с нарочитой неспешностью пошел в примерочную. Побыл там какое-то время. Вышел, похмыкивая.
– Ну? – спросил Серый.
– Не понял. На ней же лифчик. А я-то думал! Чего вы там увидели-то? Или она его снимала? Нет? Тогда чего?
Мы с Серым переглянулись. Мы поняли: Лёлик не врубился. До него не дошло.
Обратно ехали в троллейбусе, я смотрел в одно окно, Серый в другое. Но я знал, что мы видим одно и то же: будущую прекрасную жизнь, где ждут нас великие открытия и познания, в том числе такая же, где-то без нас пока живущая и волнующаяся, талия, и она ждет наших прикосновений, нашего преклонения, нашей любви. Ничего, потерпи, мы скоро.