– Можно? – спросил у Юли.
– Конечно!
Глеб пошел наверх, лег, начал читать, но вскоре бросил книгу. Потихоньку наползала тоска, как всегда с ним бывало в чужих домах и гостиницах, хотя мог бы привыкнуть за годы разъездов. Нет, не привык, хотелось домой, где все уютно, привычно, нет трудностей в самых простых вещах – поесть, когда захочется, посмотреть телевизор, воспользоваться туалетом и ванной, которые не где-то на этаже или под лестницей, а рядышком.
Стукнула дверь. Наверное, Юля вошла в свою комнату. Интересно, как у нее там?
Но можно ведь не представлять, а увидеть.
Глеб вышел в коридор, позвал:
– Юля?
Она выглянула из соседней двери.
– Что-то хотите? – спросила так, как спрашивают горничные. Привыкла к постояльцам, подумал Глеб. Наверное, часто приезжие тут живут – хоть какой-то доход для осиротевших старухи и девочки. А Глеб ведь даже не спросил у директора, сколько это стоит. Привык к дармовщине, начальничек.
– Да просто – пообщаться, – сказал Глеб. – Можно зайти?
Юля оглянулась в комнату, будто проверяла, все ли в порядке, кивнула:
– Да, заходите.
В ее комнате было так же, как и в комнате Глеба, только полосы на обоях посветлее и ковролин цвета топленого молока.
Юля села на кровать, а Глеб на стул у окна. Как посетитель в больнице, вдруг подумалось ему.
Он понимал, что самое неуместное и даже бестактное – начать спрашивать о погибших родителях. Но именно это решил сделать, стать на время бестактным и даже как бы слегка неумным, не самим собой – он иногда в это играл. Возможно, для простоты общения.
– Я знаю, какая у тебя трагедия случилась, – сказал он.
– Да.
– Тебе, конечно, в город уехать надо. Директор сказал, ты хорошо училась.
– Хорошо, да. Но…
Она еще что-то сказала, Глеб не расслышал. Переспросил:
– Извини?
– Я тихо говорю, да? Все говорят, что я тихо говорю.
– А ты продолжаешь. Из упрямства?
– Нет. Не могу сразу перестроиться. Не люблю громко говорить. А другие все, мне кажется, говорят очень громко. Наверно, у меня слух такой, что… Чуткий очень.
– И телевизор у вас на полную мощь.
– Из-за бабушки, она совсем глухая. Но мы с ней не говорим почти. Она после папы, когда он… Будто тоже умерла. А когда мама, то совсем… Все по инерции у нее.
– Это страшно, грустно, но надо жить дальше.
– Я знаю.
Глебу было очень жаль девушку, при этом он рассматривал подробности ее телосложения, любовался ее лицом, не подавая вида, скрывая спокойным, участливым взглядом второй взгляд, жадный и откровенный. Будто два зрения было у него, одно ясное, прямое, а второе маленькими чертиками высовывалось из-за зрачков и радужки, блудливо глазея во все стороны. Ему все больше нравилась эта Юля, причем интерес нарастал с удивительной скоростью – если всего лишь полчаса назад его внутренний голос меланхолично говорил: «Да, приятная девушка, неплохо бы с ней чего-нибудь такое…» – то теперь этот голос удивлялся: «Черт бы меня взял, какая девушка, как я хочу с ней сделать все, что только возможно!»
Это ощущение стало жгучим, что редко бывало с Глебом. Таким настоятельным, что перебороло его природную мешковатость и застенчивость.