Все сейчас представляется каким-то радужным пятном, ничего конкретного. Вспоминаю только одну свою чудовищно приторную фразу, у меня вообще в голову накрепко заседают и потом снятся кошмарами мои неудачные слова и поступки. Но и что-то удавшееся потом годами обсасываю, как карамельку. Все мы этим живем, убогие люди, воспоминаниями о редких подъемах и падениях, остальное – белый шум памяти. Фраза такая: «Когда ты из меня выходишь, мне кажется, ты вынимаешь из меня мою жизнь!» Он смеялся до слез, а потом погладил по голове и сказал: «Бедная!»
И все бы хорошо, если бы не Дебби, не Дебил этот проклятый. Он встречал меня с молчаливым презрением, оставался на том месте, где и был, не подбегал радостно, как поступила бы любая другая собака, чтобы угодить хозяину, почтить его гостя, не постукивал приветливо хвостом. Он даже головы не поднимал с вытянутых лап и только глаза отводил, чтобы я не разглядела в них мечту об убийстве. Покровский смеялся:
– Он тебя выделил! Других тоже не любил, но чтобы так!
– Других – людей вообще? Или девушек?
– Девушек, конечно. К мужикам он нормально относится. По-товарищески.
– Но почему? Что ему девушки сделали?
– Чует, что я люблю их больше, чем его.
– Ерунда. Ты на самом деле никого не любишь. Даже себя не очень, мне кажется. Свои мозги любишь, свои ощущения.
– Это правда. Но сейчас и тебя люблю.
– Как свое ощущение!
– Тоже правда. Ладно, пойдем, мое ощущение, будем ощущать друг друга.
И мы закрывались в спальне, но я не могла забыть, что мрачный Дебби лежит за дверью, я всегда чувствовала его неодобрительное присутствие.
Мы очень редко ходили куда-то вместе, только если Покровскому надо было вывести Дебби, и он брал меня с собой. Одна в его квартире я не хотела оставаться, сразу лезли в глаза нечистота, сор, грязь, беспорядок. Однажды взялась убираться и бросила – неподъемное дело.
Однажды мы столкнулись со шпаной, компанией подвыпивших юнцов лет четырнадцати-шестнадцати. Их было много, не меньше дюжины. Дебби в это время шастал где-то по округе. Наверное, ловил и жрал кошек.
– Закурить дай! – сказал один из юнцов.
– Мальчик, здороваться надо, – ответил Покровский.
– Деловой, что ли? – юнец плюнул ему под ноги.
– Гуляйте, ребята, – посоветовал Покровский добрым голосом.
– Я щас погуляю кому-то! – юнец что-то выхватил из кармана и подскочил к Покровскому.
Тот оттолкнул меня в сторону, уклонился сам, ударил юнца кулаком в ухо, крикнул:
– Дебби!
Дальнейшее было – как в кино. Покровский укладывал юнцов с одного удара, а Дебби сшибал их грудью. Не грыз, не кусал, фиксировал лапами на земле и прыгал на следующего. Через несколько минут они все разбежались, трое остались на земле. Покровский подходил, поднимал, спрашивал:
– Живой?
Юнец кивал, Покровский давал ему прощальную зуботычину и пихал ногой в зад.
Так я поняла, что он не врал, когда рассказывал о занятиях какими-то боевыми единоборствами. Еще он рассказывал, что в Казахстане, где был на практике студентом, участвовал в боях за деньги, боях жестоких, до того момента, когда противник попросит пощады, а если не попросит – убивают.
– И ты убивал?
– Приходилось.
Я рассмеялась, не поверила. А ведь все могло быть. Хотя нет, все-таки вряд ли. Покровский был вполне бессовестным человеком, человеком жестоким, но не настолько, чтобы кого-то убить. Защищаясь и сопротивляясь – возможно.
Мне показалось, что после этого случая Дебби стал ко мне относиться еще хуже. Наверное, решил, что именно из-за меня хозяин попал в опасную переделку. Теперь при моем появлении он вставал, отходил на несколько шагов и опять ложился. Покровского это очень веселило.
Я влюбилась без памяти, но понимала, что с таким человеком у меня не будет и не может быть совместного будущего. И все это надо кончать, пока не стало больно.