Но однажды я проснулась посреди ночи и была сбита с толку густым запахом сахара, витавшим в воздухе. Я долго смотрела в потолок, гадая, не мерещится ли мне или, возможно, даже снится, но запах не исчезал, и я все больше недоумевала. Я выскользнула из постели, открыла дверь и обнаружила маму, стоявшую у плиты. В гостиной несомненно стоял сильный аромат сахара и клубники. Масляный свет был выключен – комната освещалась только тусклым мерцанием огня через решетку на плите. Мама смотрела в кастрюлю, ее взгляд был отстраненным и задумчивым.
– Что ты делаешь? – спросила я. Она вышла из оцепенения и уставилась на меня.
– Чищу кастрюлю, – резко сказала она. – Возвращайся в постель!
– Я… мама, – залепетала я, у меня внезапно пересохло в горле. Я не отрывалась от котелка над огнем, вдыхая насыщенный запах до тех пор, пока не заставила себя подтвердить очевидное: – Это ведь варенье, мама. Я вижу, ты готовишь варенье.
Мама снова посмотрела на кастрюлю, еще немного помешала содержимое, а затем повернулась ко мне с вызовом во взгляде.
– Конечно же, это не варенье, – ответила она. Она подняла ложку, и я увидела, как с нее капает сироп. Образовалась капля, упала, за ней еще одна, но мама оставалась совершенно безмолвной, потянулись долгие мгновения, пока я смотрела на ложку, а мама – на меня. Моя сонливость прошла, я проглотила внезапный комок в горле и заставила себя снова взглянуть на маму. Выражение ее глаз было таким напряженным, что я не выдержала и снова перевела взгляд на ложку. В полутемной комнате густой красный сироп выглядел точь-в-точь как кровь. В доме было довольно жарко из-за огня, но меня пробил озноб.
Мама опустила ложку обратно в варево, помешивая его, уставилась в кастрюлю и пробормотала:
– Если бы тут было варенье, это означало бы, что я скрываю продукты, и если бы меня поймали за таким занятием, меня бы казнили. Они бы застрелили меня, или повесили, или забили до смерти. – Она выдержала еще одну долгую паузу, и для меня это молчание было наполнено явным ужасом перед очевидностью ее заявления. – Ты считаешь, я стала бы когда-нибудь так глупо рисковать?
В ее глазах был открытый вызов, как будто мама требовала, чтобы я сказала иначе, и как будто мое заявление о вопиюще очевидном могло стать причиной ее смерти. Теперь я дрожала – столкнувшись с истинным положением вещей, о котором я легкомысленно не задумывалась до сего момента.
Я опустила подбородок и покачала головой.
– Нет, мама. Конечно, ты бы не стала, – пролепетала я.
– Хорошо. Возвращайся в постель.
Я так и сделала. Быстро повернулась, побежала в свою комнату и, хотя там было удушающе тепло, забралась под одеяла и натянула их на голову. В конце концов я провалилась в беспокойный сон, но, проснувшись на следующее утро и взглянув в окно на восход солнца, была вынуждена признать правду.
Моя мать прятала еду от нацистов. И теперь, когда я знала это наверняка, я хотела точно знать, насколько велик обман.
В течение дня кур было трудно сосчитать, поскольку они совершенно свободной стаей носились по двору или большому сараю. Но по ночам я загоняла их в курятник и запирала, чтобы уберечь от лис. На следующую ночь я решила проверить свои подозрения. Заперла птиц в курятнике, подождала, пока они разместятся на насестах, и как только они успокоились, вернулась, чтобы пересчитать их.
– У нас двадцать три курицы плюс петухи, – войдя в дом, заявила я маме. Она подняла взгляд и нахмурилась.
– Нет, ровно двадцать плюс три петуха, – резко возразила она.
– Может быть, тогда у нас завелось несколько заблудившихся, потому что я только что посчитала…
– У нас их ровно двадцать, Алина! – решительно перебил меня отец. Слова отразились от стен нашего маленького дома, и тут я поняла.
– У нас двадцать куриц, – тупо повторила я.
Варенье, яйца… На чем это заканчивается? Я стала наблюдать за припасами, с которыми отец возвращался, когда отправлялся за нашими пайками, и сравнила их с тем, что мы едим. Разумеется, мы не вели роскошный образ жизни, но мы ели яйца почти каждый день, несмотря на то, что отец раз в неделю привозил из города всего полдюжины. У нас всегда было варенье с хлебом: сперва я предполагала, что оно осталось с довоенной поры, но теперь я внимательно изучала банку, из которой мы ели. Как ее могло хватить на несколько месяцев? Но, казалось, количество варенья в ней не уменьшается.
Я задавалась вопросом, что бы я ела, если бы не неучтенное варенье и лишние яйца. Мне стало любопытно, чем еще занимались мои родители, что еще скрывали от меня. Вскоре, глядя на клубничное варенье на булочке, я начинала ощущать какую-то панику: мать рисковала своей жизнью, чтобы дать его мне, и это вполне могло стать последней порцией.
Однажды утром, когда мы с мамой собирали яйца, я подождала, пока она завернет за угол сарая, чтобы проверить подвал. Я побежала обратно в дом за масляной лампой, а потом заставила себя спуститься в темную полость подвала. Мне было трудно войти в это пространство, даже когда нависла угроза взрыва и рядом были все члены моей семьи. Мое сердце бешено колотилось, когда я забралась внутрь, но оно едва совсем не остановилось, когда я нашла только одну пыльную банку варенья и две проросшие картофелины.
Именно тогда я поняла: еще хуже, чем мысль о том, что мама хранит тайный запас еды, вероятность, что мы уже исчерпали то, что у нее было. Я выбралась из подвала и вернулась к маме.
– У нас что, закончилась еда? – пролепетала я.
– Нет, – коротко произнесла она и продолжила свою работу, словно не замечая меня. Я уставилась на нее с недоверием, схватила за плечо, чтобы заставить посмотреть на меня.
– Но я спускалась в подвал.
Она смерила меня недоверчивым взглядом и громко рассмеялась.
– Алина, – проговорила она, – с каких это пор ты ходишь в подвал?
– Я просто так волновалась…