Три судьбы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Либо ты устраиваешь свою жизнь по собственному разумению – тогда, разумеется, сам, все сам. Либо пользуешься удачной возможностью и едешь в эту, черт бы ее побрал, Англию. Твоя жизнь – твой выбор.

Ему вовсе не хотелось сына унижать. Однако последнее слово в ненормальном этом споре должно было остаться за ним, за Валентином. Неприятно, но куда денешься. Вряд ли он достиг бы таких успехов в бизнесе, если бы давным-давно не понял: бунт на корабле должно подавлять. Иначе сожрут и косточек не оставят. И подавлять ведь не обязательно только насилием. Можно и похвалой, и лаской. Между «купить» и «запугать» разница невелика. «Покупать» приятнее, это да. Но иногда и без кнута не обойтись. Как сейчас. В стае может быть только один вожак. Платону до вожака еще расти и расти. Взрослый он, подумать только!

Но попытка сына взбунтоваться его не рассердила. Скорее даже наоборот. Ничего так мальчик подрастает. Не совсем, оказывается, тюфяк и мямля. Есть там характер, есть. Что ж, неплохо. Ему ведь когда-нибудь придется возглавить созданную Валентином империю. Стать вожаком. И то, что он сейчас пытается тявкать, – это похвально. Пресекать подобные попытки следует, однако сами по себе они – да, движение в правильном направлении. Конечно, держать себя в руках не умеет, но это дело наживное. Придется научиться. Либо ты умеешь сохранять хладнокровие, либо ситуации начинают выходить из-под твоего контроля, и – отправляйся тогда восвояси. Куда-нибудь.

И зря Леля так на него смотрела: не стоит принимать подобные взбрыки близко к сердцу.

– А если я просто откажусь? Что сделаешь? Под конвоем отправишь? Запрешь? Или наоборот выгонишь? Делай, что хочешь, я не поеду.

Ну да, ну да, падаем на пол и вопим на весь магазин: «А я эту хочу!» Разговаривать с закусившим удила подростком (хоть и совершеннолетний, но по сути-то мальчишка совсем) – занятие бессмысленное. Усмехнувшись, Валентин глядел на бунтующего сына выжидательно. «Атмосфера была накалена, – вспомнилось ему вдруг, – накалена, как утюг, атмосферой можно было гладить брюки».

Леля захлопотала, пытаясь разрядить обстановку:

– Лень, ужинать не пора? Платон, иди руки мыть…

– Мне не положено, – огрызнулся сын. – Кто не работает, тот не ест, так ведь? Я должен идти разгружать вагоны, потому что пора зарабатывать на кусок хлеба.

– Ты? Вагоны? – презрительно выплюнул Валентин и тут же пожалел. Реплика была безусловно лишней. Мальчишка, конечно, о вагонах или дворницких лопатах знает исключительно понаслышке (сколько написано про «поколение дворников и сторожей», нынешним юнцам это романтикой кажется!), так что да, Валентина «зацепило». Но идти на поводу у эмоций, пусть и оправданных, совсем не дело.

– Да я лучше сдохну под этими вагонами, чем еще хоть крошку, хоть копейку…

В общем, сцена вышла неприглядная. Валентин едва не сорвался на крик. Едва сдержался, чтобы не рявкнуть что-нибудь в духе того, что «копейки» Платон видел только на картинках. Как будто сам превратился вдруг опять в безмозглого, ничего не понимающего подростка, который подзуживает противника: ну давай, давай, ты слабак, а я вот… Подзуживают – слабаки, это он знал точно. Что с ним случилось?

Для полноты впечатлений оставалось только дверью хлопнуть: раз со мной в этом доме так позволяют себе разговаривать, я… Тьфу, позорище! Все-таки не мальчишка, чтоб себя распускать. Смешно и жалко глядеть, как взрослый мужик ударяется в истерику.

Впрочем, он и не ударялся. Вышел спокойно, плюхнулся в «Лексус»… Герою сериала – из тех, что смотрела нежная супруга – полагалось бы посидеть несколько минут, пялясь во тьму сверкающими очами, и, поигрывая желваками на скулах, изобразить глубокие переживания. Какие переживания? Что б они, сценаристы, в нормальной мужской психологии понимали!

На самом деле ему было наплевать.

Ну вышел слегка из берегов, подумаешь! Кажется, китайцы сочинили мудрую фразу: «поражает гнев человека, который всегда спокоен». Так что ничего неловкого, тем более стыдного он себе не позволил. Леля, конечно, просто решит – довели. И до Платона эту мысль донесет. В общем, все к лучшему.

Хотя, если совсем честно, что там думают о его вспышке Платон или даже Леля, его не интересовало.

Он давно уже жил словно по инерции. Равнодушие, как ни странно, оказалось одной из самых эффективных стратегий успеха. Успеха в чем угодно. Люди, на которых тебе плевать, начинают лезть из кожи, чтобы разбить это равнодушие. И не важно, кто они: партнеры, конкуренты, друзья.

Наплевать, по большому счету, ему было даже на выстроенную с нуля «империю»: ну смог, и молодец, живи дальше, то есть здесь и сейчас. Он читал и слышал, что многие из тех, кто «смог», терзаются, глядя на неподобающее поведение своих «наследников»: кому все останется? Ему же – наплевать. Возьмется Платон за ум, дорастет до настоящего вожака – отлично. Нет – тоже не беда. Почему большинству мужчин – по крайней мере, так пишут – столь важны сыновья? Ну сын, и что? Умненький. Но довольно бесхарактерный – хотя тут будущее покажет. А в общем – словно посторонний человек.

Вот Ульянка – совсем другое дело. Дочка. Принцесса, как бы пошло это ни звучало. Маленькое чудо. С самого начала так было: взглянешь на нее или даже подумаешь о ней – сердце ёкает. И сейчас ничего не изменилось. Даже будто острее стало. Потому, наверное, что выросшую птицу приходится отпускать в свободный полет. Ну… в относительно свободный. Ему хотелось преподнести дочери на золотом блюде все мыслимые сокровища, а главное – уберечь ее. Но он старался – очень старался! – удержаться от излишней опеки. Не вздрагивать поминутно, не протягивать руку: вдруг упадет? Напоминал себе: это Ульянина жизнь, которую она должна прожить сама. И избыточная защита – только во вред. Получалось. Поначалу с трудом, а теперь вроде даже и привык, что Ульяна – сама по себе.

Платон никогда таких чувств не вызывал. Он был мальчик, он был логичен и рационален и потому… неинтересен. Подумаешь, наследник!

И, строго говоря, подумаешь, империя! Так, Лихтенштейн промеж истинных гигантов. Нет, Гест не огорчался из-за того, что он не Березовский, не Абрамович и не Роттенберг. Березовский вон вообще плохо кончил, а ему, Гесту, и в своем «Лихтенштейне» вполне комфортно.

Так что какие там глубокие переживания, из-за которых полагается пялиться во тьму? Ничего подобного!

Да и темноты, куда полагалось бы пялиться, еще не было.

И, раз уж выскочил из дому, почему бы, в самом деле, не проветриться – тоже в соответствии с сериальными правилами борьбы со стрессом.

Ехал он часа полтора. Не особо задумываясь, куда. Несколько раз сворачивал, не глядя, потом, уже за окружной, вырулил на какое-то второстепенное шоссе. Ему все равно было, куда ехать, успокаивало само движение. Сквозь сгущающиеся сумерки, сквозь наползающий с Финского залива туман.

Справа засветились желтые буквы – не то «Приют», не то «Привет», не то вовсе «Путник». Мотель, в общем. Гест зарулил на полупустую стоянку, обнесенную низеньким заборчиком, бибикнул брелоком, запирая машину. Привычно хмыкнул: это у них там, на «диком» западе, мотель представляет из себя слепленный ряд щитовых домиков (с внутренней отделкой разной степени приличности, от вонючего клоповника до почти роскоши), в наших широтах такой сгодится разве что на лето. Но сколько тут у нас того лета? И не важно, на что хватает денег у держателей очередного «пристанища», на примитивную бетонную коробку или на затейливый теремок, главное все-таки, чтобы гипотетический усталый путник сразу видел: от капризов погоды «приют» действительно укроет.

Этот был, как и большинство собратьев, двухэтажным. Красный кирпич, кованый ажур, поддерживающий навес над крылечком – чистеньким, как и притулившаяся рядом урна с торчащим из нее черным пакетом. И пахло тут вполне душевно: не помойкой или дезинфекцией, а кухней – жареным луком, мясом, фасолью и свежей выпечкой.

Портье – лет двадцати на вид – был не просто худ, а прямо-таки тощ. Форменная сине-зеленая куртка – с золотыми лампасами! красота ослепительная! – болталась на его мослах так, словно внутри одежки скрывалось не человеческое тело, а скелет. В ушах «скелета» виднелись многочисленные висюльки: в правом четыре, в левом не то семь, не до девять. Среди них Валентин разглядел несколько скандинавских рун и пару-тройку невнятных иероглифов. Прочая символика не опознавалась, но явно должна была означать, что портье находится в духовных исканиях. Впрочем, пусть хоть с бубном бегает и оленьими шкурами обмотается, лишь бы не гремел под дверью и на вызовы откликался. Довершали облик высокодуховного юноши фигурно выбритые виски (что при светлых волосах смотрелось довольно бессмысленно) и замазанные тональным кремом прыщи на подбородке.

Номер оказался куда приличнее, чем Гест предположил, глядя на портье. Вроде бы самый обычный: кровать, стол, телевизор, кресло, мутноватое трюмо у входной двери, пара стульев, холодильник – но за счет планировки довольно уютный. Вдававшийся внутрь угол образовывал возле окна нишу, в которую неведомый дизайнер интерьеров впихнул внушительное, почти королевское ложе. Несколько портил впечатление ядовито-розовый атласный блеск покрывала. И ванная фурнитура, сверкающая фальшивой позолотой. Позолотой же блистал и присобаченный под потолком фриз, видимо, изображавший барочную лепнину. Гест, знакомый с интерьерным дизайном и вообще строительством не понаслышке (изрядная часть «империи» занималась именно поставками стройматериалов), поморщился. Впрочем, пахло в номере недорогим, но приличным освежителем, да из приоткрытого окна немного тянуло дождем, и сантехника работала исправно, так что «барокко» можно было просто игнорировать.