И сразу зашумело в ушах. И стало страшно, как на большой высоте над водой. Сейчас она оттолкнется и полетит вниз, в неизвестность. Уже отталкивается. Но еще не поздно остановиться.
Кьяртан шел за ней доверчиво, не удивляясь. А она соображала: куда его вести? Не к себе же?
Она потянула его в горницу, где лечили Уирку. Сейчас там никого. Втолкнула внутрь, заперла дверь на задвижку, развернулась:
— Мне страшно!
Он кивнул.
— Я понимаю, госпожа.
— Я все время думаю о тебе, — выдохнула она. Зажмурилась и затараторила: — Я только о тебе и думаю. Я люблю тебя. Я не прошу любви. Но ты должен знать.
Тишина после ее слов была слишком красноречивой. Она заставила себя открыть глаза.
Кьяртан отступил на середину горницы и стоял вытянувшись, напрягшись всем телом. Она сильно, до боли, сжала кулаки. Теперь уже поздно останавливаться, нужно идти до конца.
— Отец не узнает. Никто не узнает. Я тебя никогда ни о чем не попрошу. Только будь со мной — хотя бы один раз. Я тебя боюсь. Я люблю тебя.
— Всесильные боги! — сказал он — Я тоже боюсь.
И так это у него вышло — трогательно, искренне, без тени насмешки. Она обрадовалась: он с ней, он за нее! И сразу заторопилась.
— Вот тебе бояться нечего. Клянусь: о тебе никто ничего не узнает. Всё, что ни случится, — на мне.
И еще договаривая, поняла, что сказала лишнее.
— Но ты… ты не знаешь, о чем просишь. Девочка. У тебя были мужчины?
Она вспыхнула. Как он мог о таком подумать! Или знает о том, что было у колдунов? Догадывается? Нет, он не за нее! Он чужой опасный человек, с которым можно говорить только на языке угроз или торговли.
Она вскинула голову.
— У меня никого не было. Я никого, кроме тебя, не хочу. Если будет ребенок, я стану любить в нем тебя. Если нет — у меня останется память.
— Послушай… — он беспомощно огляделся, рассмеялся — неожиданно тоненько, по-женски. И стал совсем чужим и далеким. Зверь, божок — но не человек. — Выпусти меня, — сказал он. — Я не хочу для тебя неприятностей.
Он называет это неприятностями? Вот это, что постоянно тянет под сердцем?
— Мои неприятности — это мое дело, — отвечала Хельга.
— Но на что это похоже? Получается, я вот так отблагодарю хозяина за гостеприимство?
— Не хозяин просит у тебя как милости немножко любви и ласки. Я прошу. Ты не навредишь. Наоборот. Ты говоришь, что благодарен мне. Так отблагодари.
— Э-э…
— Что тебя останавливает? Мне говорили, что для вас приласкать девушку — как воды выпить. Или я урод какой?
Она шагнула вперед. Он отступил, и это ее раззадорило. Прорезался какой-то новый голос — грудной, богатый, уверенный. Она почти пела:
— Заплати мне. За то, что я не сплю ночами, за мои слезы, за мои мысли о тебе! Я люблю тебя. Я умру без тебя, вот до чего я дошла!
Она теперь хотела только выговориться, отомстить за то, что он занял так много места в ее мире. Он бесполезный хлам, из-за него в душе ничему больше не хватает места! Вымести его, выбросить! Выкричать! Да только стены горницы не так крепки, чтобы удержать в себе ее крик.
Кьяртан почесал в затылке — и расставил руки, как для объятия. В сощуренных глазах запрыгали озорные искры.
— Хорошо. Если ты хочешь.