В гостинице ему передали письмо от приятеля-монаха, который и за него молился каждый вечер. Кокаина была занята примеркой платья и других принадлежностей туалета.
— Знаешь, Тито, я пополнела! — смеясь, заявила Мод.
— Знаю.
И как еще знал он это! Он это предвидел: это первый признак упадка. Вся женская грация, тонкость линий, гибкость членов, нежность голоса, красота волос, — все это зависит от тех желез, которые так легкомысленно дала себе вырезать Кокаина.
И все же Тито был так влюблен в эту женщину, что готов был ускорить день ее полного перерождения в дурную сторону. «Тогда никто не польстится на нее, — думал он, — и она будет принадлежать только мне! Исполнится моя единственная мечта: я буду ее последним любовником».
Однажды, когда Калантан вернулась домой, Чсаки доложил ей:
— Барин должен спешно уехать в Италию.
— Оставил письмо?
— Нет, сударыня.
— Ты проводил его на вокзал?
— Нет, сударыня. Только до гостиницы.
— А чемоданы оставил?
— Он взял их с собою. Оставил только некоторые костюмы.
— Хорошо. Можешь идти.
Она сняла с себя шляпу, поставила принесенные цветы в воду, положила вуаль на шкатулку, в которой хранилось «ее прошлое».
Два противоположные чувства будила она в обоих мужчинах: муж тешился тем, что обманывал себя, видя в жене нечто лучшее, чем обыкновенная спутница жизни: — куртизанку; а Тито мучился от ревности до того, что настаивал на том, чтобы переложить содержимое в желтые чемоданы, вперемежку с платками и галстуками, перчатками и пижамами.
Калантан, как и все женщины, была не в состоянии понять ревность, да еще ревность к прошедшему, улыбнулась снисходительно, вспомнив отчаяние Тито и свою утешительную фразу:
— Дитя, но ведь прошлое не принадлежит нам!
Да, оно не принадлежит больше, раз его украдут, чтобы увезти в далекую Америку.
Как только пароход отчалил от пристани, Мод сейчас же начала кокетничать с разными пассажирами.
А так как почти за все время перехода море было неспокойным, то Тито почти не выходил из своей каюты.
Кто-то сказал ему, что для того, чтобы избавиться от морской болезни, надо воздержаться от пищи.
И Тито постничал.
Иные советовали ему побольше есть.
И Тито ел.
Один растакуэр[16], который возвращался в родные пампасы, предписал ему сардельки.
Тито ел сардельки.
Кто советовал ему лежать, кто, наоборот, — стоять; кто давал капли, кто поил вином — ничто не помогало.
Тем временем Мод порхала по палубе и заводила знакомство с пассажирами всех национальностей. Один дипломат из Боливии спросил у нее, не страдает ли Тито от ее постоянных измен, на что она ответила, что мужская ревность все равно, что лакированные ботинки: все зависит от первого раза. Если не лопнут в первый же день, то будут держаться.
Ее видели даже выходящей из каюты первого класса, но так как это касается только Тито, то не станем останавливаться на таких невинных проделках.
[16] Прожигатель жизни (франц.) (Д. Т.)