1 декабря 1944 г. было издано постановление СНК СССР «О порядке открытия церквей и молитвенных зданий на территории, освобожденной от немецкой оккупации», которое предписывало «не проводить кампании по огульному возврату зданий, переданных немцами под церкви», а делать это постепенно, изыскивая возможность предоставления верующим других зданий. Ввиду «религиозного возрождения» на освобожденной территории, власти посчитали невозможным закрыть храмы, открытые во время оккупации, тем более что священнослужители и прихожане таких церквей оказывали сопротивление их закрытию{1828}.
Взаимовыгодное сотрудничество советских властей и РПЦ на освобожденной территории СССР, где государственно-церковные отношения были установлены и на уровне союзных республик (в частности, на Украине){1829}, было, в первую очередь, направлено на укрепление положения Церкви. Во-первых, была прекращена деятельность прогермански и антисоветски настроенных церковных сепаратистов на Украине, в Белоруссии и Эстонии{1830}. Во-вторых, укреплению РПЦ, как уже говорилось, способствовала одобренная советскими властями постепенная ликвидация «Обновленческой церкви». К августу 1944 г. в СССР осталось только 147 обновленческих храмов. После смерти главы «обновленцев» А. Введенского в 1946 г. эта конфессия прекратила свое существование. Были ослаблены, в том числе с помощью репрессий, и со временем исчезли такие сектантские движения, как «Истинно-православные христиане», «григориане», «иосифляне»{1831}.
Одной из главных акций по укреплению положения РПЦ и одновременно по упразднению потенциально «антисоветского гнезда» стала ликвидация Украинской Греко-Католической Церкви (УГКЦ). Наличие на территории СССР Униатской Церкви с ее 3,5 млн. членов, без сомнения, могло рассматриваться как проблематичный момент для Советского руководства, потому, что униатство, во-первых, связывалось с проблемой украинского национализма, а во-вторых, рассматривалось как «инструмент чуждого влияния» со стороны Ватикана{1832}. В то же время ликвидация УГКЦ изначально не была единственным запланированным выходом из этого положения. Советские власти рассчитывали на то, что удастся «советизировать» эту конфессию, так как к лету 1944 г. митр. А. Шептицкий четко обозначил свою лояльность к советской власти. Он поверил в реальность перемен в советской религиозной политике и настраивал священнослужителей УГКЦ таким же образом. В сентябре 1944 г. митр. А. Шептицкий выступил на Соборе униатского духовенства с речью, в которой провозгласил, что он не выступает против коммунизма, а также осудил УПА и ОУН-Б (в то же время это было его личным мнением, которое не разделяло большинство священнослужителей УГКЦ). Советские власти приняли решение развить сотрудничество с митр. А. Шептицким{1833}, который, получив чрезвычайные полномочия от Папы Пия X, пользовался большим уважением среди населения Западной Украины и даже советских властей этого региона{1834}. Однако это начинание не удалось воплотить в жизнь, так как 1 ноября 1944 г. митр. А. Шептицкий скончался. На его похоронах присутствовал Н.С. Хрущев{1835}.
После смерти митр. А. Шептицкого советский режим продолжал действовать осмотрительно по отношению к УГКЦ. Немедленного отказа от диалога с ней не последовало — так, в декабре 1944 г. в Совете по делам религиозных культов был принят представитель УГКЦ архимандрит К. Шептицкий{1836}. Однако преемник А. Шептицкого митр. И. Слипый не имел просоветской политической ориентации{1837}. Поэтому советское руководство решило форсировать решение «униатского вопроса» в связи с ростом повстанческого движения на Западной Украине{1838} и взятым в СССР курсом на борьбу с международным влиянием Ватикана (были опасения, что УГКЦ может полностью перейти в католичество). К февралю 1945 г. руководство СССР приняло решение о ликвидации УГКЦ. Властям удалось склонить на свою сторону униатского священнослужителя Г. Костельника{1839}, который возглавил в апреле 1945 г. движение за воссоединение УГКЦ с РПЦ. В марте 1945 г. был арестован митр. И. Слипый, пять епископов и несколько священников УГКЦ{1840}. В 1946 г. была осуществлена официальная ликвидация УГКЦ и перевод греко-католических приходов в РПЦ.
Закономерным образом РПЦ приняла непосредственное участие в ликвидации УГКЦ. Как минимум с начала 1944 г. идеи о ликвидации Униатской Церкви возникали даже среди простых верующих. Так, член церковного совета церкви с. Черкизово Московской обл. С.И. Плотицын направил в «Журнал Московской Патриархии» статью под названием «Борьба за веру и народность в Галицкой Руси», в которой «выражал удовлетворение по поводу того, что теперь, наконец, в Галиции полностью восторжествует православие над католицизмом»{1841}. (Интересно, что грядущее освобождение Западной Украины Красной Армией он рассматривал как залог укрепления РПЦ в этом регионе.) 19 марта 1945 г. Патриарх Алексий издал послание «Пастырям и верующим греко-католической церкви, проживающим на древле-галицкой земле, в западных областях Украинской ССР», в котором призвал униатов порвать «узы с Ватиканом, который ведет… к мраку и духовной гибели», и «вернуться в объятия… родной матери — Русской Православной Церкви». В такой редакции послание Патриарха Алексия было санкционировано В.М. Молотовым{1842}.
РПЦ оказала помощь руководству СССР в решении «закарпатского вопроса», чему способствовала просоветская ориентация православного клира Закарпатья{1843}. 20 ноября 1944 г. в РПЦ поступила петиция от Мукачевско-Пряшевской (Закарпатской) епархии Сербской Православной Церкви о приеме ее в РПЦ{1844}. В декабре 1944 г. Москву посетила делегация православного духовенства Закарпатской Украины, которая была принята Патриаршим Местоблюстителем и в Совете по делам РПЦ. Цель приезда делегации заключалась не только в решении вопроса о переходе Закарпатской епархии в РПЦ, но и о присоединении Закарпатья к СССР{1845}. Советские власти оказали прямую поддержку ликвидации в этом регионе униатства. После вхождения Закарпатья в состав СССР, как сообщал в ноябре 1945 г. Н.С. Хрущев, среди верующих «развернулось движение за переход из римско-католической[57] веры в православную». По его данным, к этому времени «уже более 40 приходов перешло в православную веру». На собраниях верующих происходили ожесточенные споры между сторонниками православия и униатами. Н.С. Хрущев, в свою очередь, «посоветовал» председателю Народной Рады Закарпатской Украины И.И. Турянице «поддержать православных священников в их борьбе против униатов»{1846}. Униатство в Закарпатье было ликвидировано одновременно с ликвидацией УГКЦ в 1946 г.
В связи с вступлением Красной Армии в Румынию, Болгарию, Югославию, Чехословакию и другие страны внешнеполитическая деятельность РПЦ была направлена на укрепление лояльности Советскому Союзу среди православных народов Европы{1847}. 25 августа 1944 г. митр. Алексий издал послание к румынскому народу, 7 сентября 1944 г. — к болгарскому народу. Через ВСАК в славянских странах распространялись материалы РПЦ, утверждавшие, что в СССР царит свобода совести, а между государством и Церковью — полное взаимопонимание. В апреле 1945 г. состоялся церковный визит в Болгарию и Югославию, в мае 1945 г. — в Румынию{1848}. РПЦ достигла успеха и на Ближнем Востоке — в мае 1944 г. многие русские монахи и монахини в Иерусалиме перешли в ее лоно{1849}. Среди других внешнеполитических акций РПЦ были обращение к православным верующим в Синьцзяне в феврале 1944 г. (советское руководство имело особые виды на эту территорию{1850}), заявление Патриарха Алексия с приветствием и благословением решений Крымской конференции{1851}, послание верующим Америки (апрель 1945 г.). После окончания войны РПЦ при поддержке советского руководства командировала своих представителей в зарубежные страны: в сентябре 1945 г. — в Австрию, Германию и Чехословакию, в октябре 1945 г. — в Китай (Харбин), в ноябре 1945 г. — в Финляндию{1852}.
В заключительный период Великой Отечественной войны были урегулированы отношения Советского государства не только с РПЦ, но и другими традиционными конфессиями. Руководство СССР склонилось к их более широкомасштабному использованию в своих внутри- и внешнеполитических интересах. 19 мая 1944 г. при СНК СССР был создан Совет по делам религиозных культов, в задачу которому было поставлено «осуществление связи между Правительством СССР и руководителями религиозных объединений: армяно-григорианской, старообрядческой, католической, греческо-католической, лютеранской церквей и мусульманского, иудейского, буддийского, сектантского вероисповеданий»{1853}.
На освобожденной территории СССР было развернуто сотрудничество с этими конфессиями. Так, в июле 1944 г. НКГБ СССР распространил два обращения РСПЦ «к старообрядцам освобожденных районов Бессарабии, Молдавии и Румынии»{1854}. Поддержка созданного в октябре 1944 г. «Всесоюзного совета евангельских христиан и баптистов» (ВСЕХБ) была нужна Советскому руководству в работе с протестантскими общинами на освобожденной территории{1855}. С этой целью евангельские христиане и баптисты получили разрешение на создание собственного центра на Украине{1856}. В то же время значительная часть протестанского клира Латвии и Эстонии покинула эти регионы вместе с оккупантами, после чего в них в течение нескольких лет шло восстановление религиозной жизни{1857}, которое советские власти старались держать под контролем.
Положение католической конфессии на освобожденной территории СССР было противоречивым. В целом католицизм рассматривался руководством страны как орудие в руках зарубежных антисоветских кругов. Власти СССР негласно поддерживали антикатолические выступления РПЦ — в частности, осуждение призыва Папы Пия XII к милосердию по отношению к немцам и обвинение Ватикана, который именовался «воинствующий католицизм», в «агрессии» против РПЦ{1858}. В феврале 1944 г. Г.Г. Карпов просил указаний от А.С. Щербакова о возможности опубликования в «Журнале Московской Патриархии» статьи Патриарха Сергия «Есть ли у Христа наместник в Церкви?», которая была «направлена против католицизма и римского папы»{1859}. Такая статья соответствовала политике СССР и была опубликована в № 2 «Журнала Московской Патриархии» за 1944 г.{1860}
Тем не менее резкая антикатолическая пропаганда в заключительный период войны не допускалась. В апреле 1944 г. И.В. Сталин принял польско-американского ксендза С. Орлеманьского, в беседе с которым высказался о возможности «сотрудничества с папой Римским против насилия и преследования католической церкви». Указание умерить антикатолическую пропаганду, данное УПиА ЦК ВКП(б) в мае 1944 г., стало особенно актуальным после освобождения западных регионов СССР. Так, опасения о преследовании религии советскими властями занимали большое место в настроениях католического населения Белоруссии. Поэтому для нормализации обстановки власти реализовали специальные пропагандистские мероприятия — в частности, был показан американский фильм «Битва за Россию», в котором говорилось о восстановлении нормальных государственно-церковных отношений в СССР. Просмотр этого фильма настроил католический клир на нужный властям лад{1861}. В целом, несмотря на начавшуюся борьбу с влиянием Ватикана, меры по преследованию католиков в СССР в период Великой Отечественной войны выявлены не были.
Роль ислама на освобожденной территории СССР после депортации балкарцев, ингушей, карачаевцев и крымских татар существенно снизилась. В то же время следует отметить, что советские власти прилагали усилия по укреплению позиций патриотически настроенного мусульманского духовенства{1862}. 16 мая 1944 г. Президиум Верховного Совета СССР принял решение «удовлетворить ходатайство группы мусульманского духовенства Северного Кавказа и разрешить организовать в г. Буйнакске Духовное Управление мусульман Северного Кавказа»{1863}. 20–23 июня 1944 г. в Буйнакске состоялся съезд представителей мусульманского духовенства и верующих Дагестанской, Кабардинской, Северо-Осетинской АССР, Краснодарского и Ставропольского краев. На этом съезде было принято обращение к мусульманам региона{1864}. С конца 1944 г. в Совете по делам религиозных культов рассматривался вопрос о создании единой организационной структуры для всех мусульман СССР. Такую инициативу поддерживали руководители ДУМ и органы власти многих «мусульманских» республик — шести союзных и, как минимум, двух автономных{1865}. Однако всесоюзное Духовное управление мусульман так и не было образовано. В целом в период Великой Отечественной войны значительная часть мусульманского духовенства СССР заняла патриотические позиции. Исламские священнослужители помогли советскому руководству поднять моральный дух граждан Советского Союза мусульманского вероисповедания и мобилизовать их силы на борьбу с германским агрессором{1866}. Патриотизм, проявленный советскими мусульманами в годы Великой Отечественной войны, имел множество примеров как на фронте, так и в тылу. Исламские структуры инициировали сбор денежных средств и иных материальных ценностей в фонд Победы, информация о чем распространялась советской пропагандой[58].
Роль буддийской конфессии на освобожденной от оккупации территории СССР после депортации калмыцкого народа была практически сведена на нет. Тем не менее, в целом, положение буддийской конфессии в Советском Союзе в завершающий период войны укрепилось. В 1944 г. была фактически восстановлена деятельность Духовного управления буддистов{1867}. В 1945 г. в Бурятии был открыт Иволгинский дацан — первый буддийский храм на территории СССР после тотального разгрома буддийской конфессии в конце 1930-х гг.
После депортации армянского населения Крыма на освобожденной территории СССР снизилась роль и Армянской Апостольской Церкви (ААЦ). На остальной территории страны ее положение усилилось. В октябре 1943 г. при Совнаркоме Армянской ССР был создан Совет по делам ААЦ. 4 сентября 1944 г. Политбюро ЦК ВКП(б) дало согласие на созыв Собора ААЦ{1868}. 19 апреля 1945 г. состоялась личная встреча И.В. Сталина, В.М. Молотова, И.Н. Полянского с главой ААЦ, архиеп. Г. Чорекчяном. В июне 1945 г. в Эчмиадзине состоялся Собор ААЦ, на котором архиеп. Г. Чорекчян был избран Католикосом всех армян.
Укрепление положения религии в СССР было связано и с прет крашением деятельности «Союза воинствующих безбожников» (СВБ). Как уже говорилось, эта организация фактически свернула деятельность уже с начала войны. К концу войны деятельность бывших функционеров СВБ, которые пытались продолжать антирелигиозные акции, стала подвергаться жесткой критике{1869}. К началу 1947 г. дальнейшее существование СВБ было признано «нецелесообразным» и он был ликвидирован с передачей функций Всесоюзному обществу по распространению политических и научных знаний{1870}.
В то же время, несмотря на укрепление религии, оно было дозированным и находилось под жестким контролем властей. Как указывал УПиА ЦК ВКП(б), перемены в религиозной политике не означали, что «партия и советская власть меняют свое принципиальное отношение к религии и церкви», которое, на основании «учения марксизма-ленинизма о религии как антинаучной идеологии остается незыблемым». Поэтому осуществлялось противодействие несанкционированному распространению религиозного влияния. В марте 1944 г. на совещании в УПиА Г.Ф. Александров сообщил, что в украинских газетах сотрудники его ведомства «обнаружили попов, архиереев, монахов, священников». Об этом «негативном факте» было поставлено на вид первому секретарю ЦК КП(б)У Н.С. Хрущеву. УПиА издало для партийных и советских органов директиву о борьбе «с теми церковниками, которые пытаются всячески расширить рамки своей деятельности»{1871}.
27 сентября 1944 г. ЦК ВКП(б) принял постановление «Об организации научно-просветительской пропаганды», которое предписывало, «с целью преодоления пережитков бескультурья, суеверий и предрассудков», укрепить пропаганду, направленную на «материалистическое объяснение явлений природы»{1872}. По мнению В.Н. Якунина, это постановление явилось следствием возобновления антирелигиозных усилий{1873}. По мнению Т. А. Чумаченко, постановление lie было антирелигиозным, так как руководство страны лишь хотело «подчеркнуть свою приверженность учению марксизма»{1874}. Очевидно, верны оба эти вывода. Хотя постановление не было направлено на усиление антирелигиозной пропаганды, она не была отброшена, а лишь замаскирована «научно-просветительской». Этот вывод подтверждается тем, что в тезисах УПиА ЦК ВКП(б), изданных в 1944 г., была признана необходимость «осторожного и вдумчивого подхода к делу антирелигиозной пропаганды» — в основном, через распространение естественно-научных знаний. Были подвергнуты критике местные власти, которые чрезмерно увлеклись политической реабилитацией религии (вплоть до признания «благородного лица, репутации» и «приукрашивания передовой роли» РПЦ и даже отрицания того, что «большевики являются безбожниками»). Таким образом, все перемены в религиозной политике СССР были сугубо утилитарными, что было подытожено в докладной записке УПиА ЦК ВКП(б), представленной на имя А.А. Жданова: «Церковь объединяет еще в своих рядах большие массы верующих, десятки миллионов людей. Для нас вовсе не безразлично, в каком направлении церковь будет на них влиять… будет использовать религиозные настроения верующих — в дружественном советской власти или во враждебном»{1875}.
Поворот Советского руководства в религиозной политике и заключение «конкордата» с РПЦ и другими конфессиями значительная часть населения СССР оценивала положительно. После опубликования в советской печати материалов о Поместном соборе РПЦ в феврале 1945 г. были отмечены такие высказывания: «Хорошо, что исчезает нетерпимое отношение к Богу»; «Теперь можно коммунистам беспрепятственно ходить в церковь, молиться Богу, крестить детей и венчаться». Среди студентов МГУ ходили слухи, что в университете будет создан факультет богословия. В то же время бытовали и отрицательные оценки происходящего — поддержка РПЦ расценивалась как некая хитрость со стороны государства, высказывались мнения, что правительство пошло навстречу Церкви под давлением Великобритании и США. Некоторые люди считали, что совершается ошибка, так как Церковь могла начать сама влиять на политику государства и оказывать чрезмерное воздействие на население. Часть граждан СССР не понимала причин изменений в религиозной политике, считая их «провокацией», или высказывала надежду на то, что союз государства с Церковью заключен только на период войны. Бытовали и такие оригинальные суждения: «Церкви открыли потому, что они дают большой доход государству»{1876}.
Таким образом, в заключительный период войны масштабность и вариативность германской религиозной политики были небольшими. Германские власти не предприняли значимых мер в религиозной сфере, что не позволило им мобилизовать религиозные настроения населения оккупированной территории СССР в свою пользу. Эффективность германской религиозной политики была низкой.
Масштабность советской религиозной политики была многократно расширена. В заключительный период войны развернулось сотрудничество советских властей с конфессиями — в первую очередь, с РПЦ — в сфере ресоветизации освобожденных территорий. Вариативность советской политики проявилась в дифференциации форм взаимодействия с разными конфессиями — причем не только с теми, которые были настроены лояльно к советской власти. В частности, руководство СССР искало возможность наладить сотрудничество с УГКЦ, антисоветская настроенность которой ярко проявилась в годы войны, а также не форсировало антикатолическую пропаганду.
Эффективность советской религиозной политики была, в целом, высокой. Ее положительные стороны обеспечили мобилизацию просоветских настроений православного клира и верующих на оккупированной и освобожденной территории СССР. Однако послабления в сторону религиозных институтов имели жесткие пределы, а функции этих институтов стали противоречивыми. Развитие государственно-церковных отношений в СССР в последующем показало, что никакого реального потепления по отношению к религии со стороны Советской власти не произошло, и все изменения в политике, происшедшие во время войны, были продиктованы лишь стремлением государства использовать религиозные институты в собственных интересах.
§ 4. «КРАСНУЮ АРМИЮ ВСТРЕЧАЛИ С РАДОСТЬЮ»:
Этнополитические последствия германской оккупации
Заключительный период оккупации характеризовался окончательным разочарованием населения оккупированной территории СССР в германской власти. В Латвии повсеместным стало мнение о том, что оккупационные власти для нее «ничего не сделали, и вместо самостоятельной она стала восточной провинцией Германии»{1877}. Массовая мобилизация в этом регионе в целом потерпела провал — так, в восточной части Латвии на призывные пункты явились только 15% призывников{1878}. В Эстонии было выявлено широко распространенное отрицательное отношение населения к германским властям — ив городах, и в сельской местности. Не помогло и создание прогерманских организаций, к которым эстонское население «отнеслось сдержанно»{1879}. Крымско-татарские национальные деятели в начале 1944 г. строили планы, более принимавшие в расчет поражение Германии, чем ее победу{1880}.
В то же время германская политика запугивания населения оккупированной территории местью со стороны советской власти смогла оказать некоторое воздействие — в первую очередь, в западных регионах СССР{1881}, а также на родственников коллаборационистов, ушедших с оккупантами{1882}, и перемещенных лиц, находящихся в Рейхе. Однако попытки германских властей осуществить массовый «добровольно-принудительный» увод населения оккупированной территории на запад провалились. Например, в Пскове уже со второй половины 1943 г. население пряталось от увода в погребах, подвалах, землянках{1883}, в Риге значительная часть горожан при отходе вермахта скрылась в подвалах и на чердаках, ушла в лес и на хутора{1884}.
В заключительный период войны на оккупированной территории усилились просоветские настроения. Этому способствовали и военные достижения, и национальная политика СССР, эффективность которой признавали сами германские власти{1885}. Воздействие политики проявилось в восприятии русским населением оккупированной территории войны как битвы «за русскую родину, за независимость, свободу русского народа»{1886}, а также в положительном восприятии возвращения атрибутов «великодержавия»{1887}. В восточной и центральной части Белоруссии, по сообщению Военного совета 1-го Прибалтийского фронта, «Красную Армию встречали с радостью». Местное население, как только уходили немцы, начинало «вылавливать полицейских и передавать их частям Красной Армии или расправляться с ними самосудом». Вступление советских войск приветствовало городское население Западной Белоруссии, которому оккупанты «принесли больше горя и страданий, чем сельскому»{1888}. В определенной мере просоветские настроения проявились среди городского населения Западной Украины. Так, некоторые жители Львова при вступлении Красной Армии «активно помогали» ей, а те, «кто был на стороне немцев… убежали еще до [ее] прихода»{1889}. Среди некоторых представителей западноукраинской интеллигенции была еще жива приверженность идеям «галицких русофилов» XIX — начала XX в. Ситуация в Закарпатье была в значительной степени «прорусской» и просоветской. Здесь практически не было антисоветской активности, и население не оказывало поддержки украинским националистам, приходившим из Галиции{1890}. Определенные просоветские настроения бытовали в Латвии. Так, по данным Политуправления 3-го Прибалтийского фронта, «основная масса населения Риги встретила части Красной Армии тепло и радушно» (в докладной записке на имя А.С. Щербакова приводилась масса примеров такого отношения){1891}. В Эстонии просоветские настроения разделяла часть крестьянства{1892}. В заключительный период оккупации в Прибалтике активизировалась деятельность советских партизан. По советским данным, в Латвии 3–4 тыс. чел. из числа местного населения стали помогать советским партизанам, которым удалось привлечь на свою сторону даже некоторых представителей несоветского сопротивления и германских «легионеров»{1893}. К апрелю 1944 г. абвер отмечал усиление советского партизанского движения в Эстонии, в том числе вовлечение в эту деятельность учительской интеллигенции и духовенства{1894}.
Однако в целом на западных территориях СССР сопротивление населения оккупантам вплоть до конца оккупации было слабым. В Западной Белоруссии оно носило в большинстве случаев пассивный характер и выражалось в затяжке уплаты натуральных и денежных налогов, а также уклонении от участия в деятельности созданных германскими властями организаций, в том числе БЦР и «Союза борьбы против большевизма», отбывания трудовой повинности и выезда на работу в Германию{1895}. Несоветское сопротивление в Прибалтике проявлялось, в основном, в уклонении сельского населения от выполнения норм производства продукции{1896}. Местные несоветские антигерманские организации значимой деятельности не осуществляли, хотя в Риге были проведены в январе 1944 г. — литовско-латышская, в апреле 1944 г. — две всебалтийские конференции по сопротивлению{1897}. Созданный в 1943 г. «Верховный комитет освобождения Литвы» (ВКОЛ), фактически, бездействовал{1898}. Удар по латвийскому несоветскому сопротивлению нанес арест лидеров «Латвийского центрального совета» и их депортация в Германию осенью 1944 г.{1899} В июне 1944 г. в Эстонии был создан «Национальный комитет Эстонской республики», который поставил своей целью создание временного правительства в период между отступлением вермахта и приходом советских войск. 18 сентября 1944 г. эстонский политический деятель Ю. Улуотс и его соратники предприняли попытку провозглашения независимости Эстонии, для чего было создано «правительство» во главе с О. Тийфом{1900}. Эта деятельность была прекращена вступлением 22 сентября 1944 г. в Таллин Эстонского стрелкового корпуса РККА{1901}, после чего Ю. Улуотс и другие национальные деятели бежали в Швецию{1902}. Эффективности несоветского сопротивления в Прибалтике мешали отсутствие организованного центра и единой политической линии. Так, одни национальные деятели призывали «срывать мобилизацию и госпоставки», другие — наоборот, «идти в легионы», которые якобы должны были стать «ядром будущей национальной армии». Впоследствии некоторые жители Прибалтики оправдывали свое бездействие тем, что они были не вооружены{1903}.
Сравнение эффективности советской и германской национальной политики, реализованной на оккупированной территории СССР в течение всего периода войны, можно осуществить по нескольким аспектам, из которых одним из наиболее показательных является анализ численности военных коллаборационистов из числа представителей народов Советского Союза. Оценка этой численности у разных исследователей существенно отличается — 77 тыс. чел.{1904}, 750–800 тыс. чел.{1905}, 1 млн. чел.{1906}, около 1,2 млн. чел.{1907}, не более 1,5 млн. чел.{1908}, — что обусловлено как недостатком источников, так и разными подходами к включению в число военных коллаборационистов полиции, невооруженных «Хиви» и пр. По нашему мнению, наиболее близкой к реалиям оценкой численности коллаборационистов в составе вермахта являются данные, полученные Б. Мюллер-Гиллебрандом, — 500 тыс. чел.{1909} Также на оккупированной территории СССР к маю 1943 г. в полиции состояли до 370 тыс. чел.{1910}
Таким образом, если принять за основу численность вооруженных коллаборационистов из числа граждан СССР в 870 тыс. чел., то она составляла менее 1% от численности советских граждан, оказавшихся на оккупированной территории (84,85 млн. чел. гражданского населения[59] и 1,84 млн. оставшихся в живых советских военнопленных{1911}), или 2,8% от числа граждан СССР, призванных за годы войны в Красную Армию (31 млн. чел.{1912}), и было меньше численности советских партизан (1 млн. чел.{1913}).
Показательным также является сравнение численности представителей попавших под оккупацию национальностей, воевавших в рядах Красной Армии и в коллаборационистских формированиях. Численность русских военнослужащих Красной Армии составляла до 20,3 млн. чел., украинцев — 5,5 млн. чел., белорусов — 1,3 млн. чел.{1914} В коллаборационистских формированиях русские составляли, оценочно, до 300 тыс. чел. (1,5% от численности русских в РККА), украинцы — до 250 тыс. чел. (4,5% от численности в РККА), белорусы — до 70 тыс. чел. (5,7% от численности в РККА){1915}. Таким образом, нацистская политика мобилизации русского, украинского и белорусского населения оккупированной территории СССР потерпела провал.
В рядах Красной Армии сражались не менее 126 тыс. литовцев{1916}, 94 тыс. латышей{1917} и 70 тыс. эстонцев{1918}. В составе коллаборационистских формирований численность литовцев составляла, по разным оценкам, от 36,8 тыс. до 50 тыс. чел. (от 29,2% до 39,7% от численности в РККА), латышей — от 104 тыс. до 150 тыс. чел. (от 115,6% до 166,7% от численности в РККА), эстонцев — от 10 тыс. до 90 тыс. чел. (от 14,3% до 128,6% от численности в РККА){1919}. Таким образом, масштаб мобилизации германскими властями коллаборационистов в Литве был в 2–3 раза меньше, чем уровень призыва в Красную Армию, а в Латвии и Эстонии был сравним с ним. В то же время, если боевые заслуги прибалтийских формирований Красной Армии (в первую очередь, 16-й литовской сд, 130-го латышского ск и 8-го эстонского ск), принимавших активное участие в войне, включая освобождение Прибалтики, широко известны, то боеспособность и военная эффективность созданных оккупантами прибалтийских коллаборационистских формирований была низкой, а их участие в боевых действиях на фронте крайне ограниченным.
[57] Имелась в виду греко-католическая конфессия.
[58] Например, телеграмма муфтия Расулева о взносе 50 тыс. руб. на строительство танковой колонны, а также «благодарственный» ответ И.В. Сталина. — См.: Известия. 3 марта 1943 г. С. 2.
[59] См.: Приложение III, Таблица 1.