Крепости неодолимые: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нескоро оправилась от разрухи пустынь. Многие годы она была подобна муравейнику, в котором нечеловеческими усилиями создавались церкви, кельи, а вместо непрочного деревянного тына появилась внушительная каменная стена. Строительство ее началось при Иване Грозном, который повелел «рыть камень и известь везде, где они найдутся». Троицкие крестьяне, занятые на работах в монастыре, по его же указу освобождались от пошлин на три года.

В монастырской описи, составленной в начале правления Михаила Федоровича, о стене говорится, что она «опоясывала монастырь на протяжении 552 1/2 саженей, имела толщину 1 1/2 саженей до 2-х, высоту от 2 до 2 1/2 саженей». Двенадцать башен возвышались над стеной, и в них находились 90 орудий, и 20 орудий стояли под навесом. Печальный опыт и последняя воля преподобного Сергия были учтены.

Наступил 1608 год. И хотя колокол смуты трижды пробил годовую отметину, он, словно в зеркале, отразил все лики бед и напастей, которые навалились на Россию. Недаром народная мудрость гласила, что кого бог захочет наказать, то отнимет разум. Бесплодные политические страсти, бушевавшие на Руси, не миновали и Троице-Сергиеву обитель.

…На первый взгляд этот человек был прочно связан путами обременительных хозяйственных обязанностей, в числе которых было наблюдение за чистотой и порядком в кельях иноков, размещение по жилищам бессчетного числа богомольцев, хлопоты по благоустройству территории монастыря, комплектование стражи и проверка надежности запоров, пополнение казны монастыря и запасов провианта и многое другое. В жизни Троице-Сергиевого монастыря келарь Аврамий Палицын был едва ли не главным средоточием чаяний и надежд молящихся о безбедном и мирном существовании.

По обширности владений монастыря, которому принадлежало «сел 290, деревень 707, починков 59, пустошей 353, селищ 51», можно судить о значимости должности келаря по территориальным меркам тогдашней России. И все же не хозяйственная деятельность выдвинула Аврамия в число наиболее известнейших людей времени «великой разрухи» на Руси.

Какой внутренней силой обладал дворянин Аверкий из древнего рода Палицыных, чтобы внушить царю Федору Иоанновичу неприязнь и войти в число его противников? Какие взгляды исповедовал, чтобы оказаться в одной из келий Соловецкого монастыря под строгим надзором и принять далеко не добровольно монашество? Где источник всесильной мудрости, которая притягивала к нему людей именитых и самого царя Василия Ивановича Шуйского, вызволившего его в 1594 году с Соловков? Вопросы эти и по сей день остаются без ответа. И только строки воспоминаний одного из родственников Аврамия подтверждают, что келарь Троице-Сергиева монастыря был личностью неординарной. «И любляху келаря Аврамия вси и архимандрит, и воеводы, ведавши ум его и видяще в нем благого советника царева». Дополняют эту характеристику строки духовного стихотворения:

Дни, переживаемые Московским государством в действительности, были полны непредсказуемости, и только чудо, как полагали многие, могло спасти Россию, развеять отчаяние, которое поселилось в людях нестойких, «мнеша на Руси православию уже не быти».

Как же определить ту грань, которая отделяла Отечество от пропасти, как перебороть стыд, который скрывался в каждом поднявшем руку на святотатство, где найти исцеляющее средство от греховности деяний? Такие непростые вопросы мучили Аврамия задолго до того, как польское войско, возглавляемое воеводой Сапегой и Лисовским, подошло к монастырю.

Самолюбивые и властные воители жаждали славы, легких побед, богатства и рассуждали так: Москва, раздираемая противоречиями изнутри, не сегодня завтра падет к ногам новоявленного Лжедмитрия (второго), больше известного в народе, как «тушинский царик». Пока же можно вволю потешиться над смиренной обителью. Про ее славу и богатства ходили легенды, которые пьянили ловцов наживы, словно молодое вино. И хотя в речах изменивших России раздавались предупреждения, что монастырь вовсе не приграничный острожек, — это не принималось ими в расчет: перед всесокрушающей силой многочисленной рати должны рухнуть любые стены.

По свидетельству пленных, захваченных в самом начале осады, «было узнано, что всего войска с Сапегою и Лисовским было до тридцати тысяч, кроме черни и полонеников». Трудно сказать, на что рассчитывал Лжедмитрий, отправляя Сапегу в поход, но сам польский воевода с усмешкой говорил о предстоящей осаде монастыря, «как о деле, не требовавшем чрезвычайного напряжения сил».

23 сентября, когда монастырь, по традиции, готовился к Сергиеву дню, его полки подошли к обители. С кем же им предстояло скрестить оружие? Число монашеской братии едва достигало трехсот человек. К ним присоединились крестьяне из ближайших вотчин монастыря, богомольцы, прибывшие на поминальные торжества, и только воевода князь Григорий Борисович Долгорукий и дворянин Алексей Иванович Голохвастов знали твердо, что у них под рукой не более двух с половиной тысяч воинов.

Посягнуть на святыню земли Русской не решался даже тать, не потому ли в предприятии «семени еретично и лютери окаянии» отказались участвовать казачьи атаманы Степан Епифанец и Андрей Волдырь, ушедшие со своим воинством из-под монастыря.

Тем не менее беда от этого не уменьшилась, а лишь только усилилась огромной скученностью людей, которые не полагали, что окажутся в осаде. Это слово теперь было на устах как у врагов, так и в самом монастыре. Одни произносили его злобно и кровожадно, для других оно выражало надежду на избавление. Но приблизить его осажденные могли только собственными силами, Ратное мастерство дворян, стрельцов, иноков, крестьян сомнений не вызывало — с помощью оставшихся в обители любой приступ мог быть отбит. Гораздо сложнее оказалось разрушить атмосферу безысходности, которая, словно паутина, оплела обитель.

Архимандрит Троице-Сергиевого монастыря Иоасаф прилагал к этому немалые усилия. Несмотря на обстрелы и приступы, обитель жила по заведенному распорядку с молебнами, звоном колоколов, крестными ходами, празднествами, но на них лежала прочная печать тревоги за дальнейшую судьбу. Словно душа от тела, келарь Троицкого монастыря Аврамий был отторгнут Шуйским от обители и находился в Москве. Этим Шуйский оказал осажденным недобрую услугу. Воеводы князь Долгоруков и Голохвастов через Палицына взывали о помощи. Заканчивался второй месяц осады. «На городе, на сторожах все перезябли, а люди волостные все наги и босы, которые на стенах стоят… и смуты, государь, у нас творятся великие».

Без сомнения, Аврамий Палицын обладал особым даром понимания русской православной души, горел ненавистью к захватчикам и «яко забыв старость», нес в себе особый заряд духовности, который не позволил многим дрогнуть даже в самые тяжкие минуты. Приближенные Шуйского видели, с какой настойчивостью убеждал Палицын царя о посылке подкрепления монастырю, энергично доказывал патриарху, боярам, знатным московским людям, что «если теперь не оказать монастырю помощи, то через месяц много обитель будет взята». За этим могло последовать и скорое падение Москвы.

Восемьдесят человек и двадцать пудов пороха — вот и все, что Москва могла выделить для защитников, но «мал золотник, да дорог», говорит пословица. Воспрянули духом осажденные, почувствовав, что они не одиноки в борьбе.

Казалось, не существовало на свете таких испытаний, через которые не прошел бы Троице-Сергиев монастырь за долгие пятнадцать месяцев осады. Волею обстоятельств в монастыре оказались отрезанными от мира десятки женщин-инокинь. Письмо одной из них Соломонии Ржевской в Москву к матери невольно переносит нас в июль 1609 года. «…Да здеся, государыня матушка, был у нас приступ к монастырю канун Петрова дня, и зажигали огненным боем, и божию милостию и пресвятые Троицы и Сергия чудотворца милостию, ничего не вредили монастыря… а приступ был крепкий… а воров, государыня матушка, побили многих!»

Рать Сапеги и Лисовского обстреливала монастырь калеными ядрами, вела подкопы, не позволяла пробиться к нему ни конному, ни пешему, а в лютую стужу пресекала всяческие попытки добыть дрова. Трудности воинской жизни тесно переплелись с бытовыми, а когда цинга стала вырывать одного за другим защитников и уносить в могилу десятки жителей, некоторые сочли, что наступил предел страданиям, и решились на измену. Иудины сыны не сумели нанести вреда обители, но в памяти соотечественников осталась глубокая отметина, которую до сих пор хранит в своем названии одна из деревень невдалеке от Лавры.

«Курятник», «лукошко», «изба каменная» — какими только нелестными эпитетами не награждали враги монастырь, но он назло всему держался, хотя, по свидетельству одного из сидельцев, защитников оставалась одна треть. Аврамий Палицын называет цифру — 200 человек. Как бы то ни было, и третий, самый мощный по натиску штурм, предпринятый 31 июля Сапегой и его соратниками, оказался безуспешным.

4 января 1610 года под стенами монастыря развернулось жаркое сражение. Прибывшие в подмогу от воеводы Скопина-Шуйского отряды Давида Жеребцова и Григория Валуева окончательно лишили Сапегу и Лисовского надежды оказаться в монастыре. Через неделю они сняли табор, который просуществовал больше года, и, грабя и уничтожая по пути все, что возможно, возвратились под Москву. Кровавые деяния Сапеги на том не завершились. В год снятия осады Троице-Сергиевой обители он обрушил удар на небольшой Боровский монастырь, который защищал князь Михаил Волконский. Не имевший серьезных укреплений монастырь был взят, разграблен, а оставшиеся в живых иноки казнены. В числе тех, кого лишил жизни польский воевода, оказался и бывший архимандрит Троице-Сергиевой обители Иоасаф, постригшийся в монахи почти сразу после ухода поляков. Так Сапега отомстил своему бывшему духовному противнику за неудачу. Говорили, что за те две недели, которые грозный воитель провел в жестоком бреду и муках перед смертью, он часто произносил название крепости, которая так и не покорилась наглой и открытой силе.

…События на Руси мелькали, словно в громадном калейдоскопе, и почти к каждому, будь то большому или малому, был сопричастен Аврамий Палицын. Мы находим его имя среди выборщиков государя после падения Шуйского. Под фразой «кого бог даст» на престол российский вполне мог подписаться и он, тонкий придворный политик. Аврамий в числе людей «благороднейших, поклявшихся на кресте не изменить русскому делу», направляется в составе посольства к польскому королю Сигизмунду, преподносит ему богатые дары и… исчезает из-под Смоленска, получив от воителя Руси право на богомолье.

Нет, не поверил Аврамий хвастливым и обманчивым речам и посулам польского короля, «лукави бо суще», разгадал его намерения. Уже в конце 1611 года появляются первые троицкие грамоты, в которых «…Слышавшие яко Московское государство в конечном разорении и обладаемо от ерети, советовавшие с братнею и воинскими людьми и обитель утвердивше крепко… мужественно вооружившеся противу безбожных».

Проникновенные слова обращений к россиянам прервали глубокий гипноз, пробудили мысль, сознание собственного достоинства. Отстаивать его приходилось в кровавой борьбе, в звоне мечей и копий, среди которых не потонул глас келаря Троице-Сергиевого монастыря. К словам духовного наставника пробуждающейся Руси прислушивались далеко за его пределами.

Вновь, как и два с половиной века назад, уста монаха Троице-Сергиева монастыря вещали правду, унимали «рознь великую», призывали к единству и ратному подвигу. «Келарь же пришед паки укрепляя от божественных писаний все христолюбивое воинство и милость господня бе с ними».

Как произошло, что могущественное единение гражданского и военного начал, в лице Минина и Пожарского воспетое во множестве сказаний, утратило третье, духовное начало триумвирата, в котором Аврамий Палицын играл далеко не последнюю роль? Может быть, в незначимости совершенного келарем нас убедил скульптор, чей резец (П. М. Маркос. — Б. К.) отсек фигуру старца, предложив нам гармоничный монумент с недосказанностью сюжета? Может быть, современные ученые мужи, которые до сих пор потешаются над метафизичностью «Сказания»? Но скорее всего сделал это сам Аврамий Палицын из обычной российской совестливости, о которой говорят его слова: «Сию книжицу (Сказание. — Б. К.) прочитающе — примите якож хощете; менеж недостойного и не наказанного не возненавидите, не поносите. Вем ибо во истину, яко сия предлежащая вещь требовавше кратких словес, множайша же разума, аз-же изложих елико возмогох, умалением си смысла ибо и училищи николиже видех».

Не получивший должного образования и постигнув многие прописные и жизненные истины в многолетном сидении над книгами, келарь осознал необходимость мирного течения бытия на Руси.

«Люди русские! — обращались с амвонов священнослужители словами Аврамия Палицына. — Христиане православные! Бога ради, положите подвиг своего страдания, молитесь и соединяйтесь! Забудем всякое недовольствие; отложим его и пострадаем о едином спасении отечества; смилуйтесь над видимою, смертною его погибелью, да не постигнет и вас смерть лютая!»

Весь свой публицистический дар Аврамий Палицын направил на внушение необходимости быстрейшего избавления от внутренних потрясений, которые стали тормозом на пути развития государства, лишили возможности проявления созидательного гения народа, отбросили его на многие годы в тьму и невежество. Верой в будущее, достойное народа великого, пронизаны его послания. Он призывал и князя Дмитрия Михайловича Пожарского: «Много моляще его вскоре прийти к Москве, и помощи учинити, ово пишущи ему с молением… понеже начнеше дело доброе». Воистину надо было обладать большой силой ума, воли и прозорливости, чтобы изменить «упругую политику» Пожарского».

Но князь переживал нелегкие месяцы и, может быть, сознательно медлил, прежде чем выступил из Ярославля, 14 августа 1612 года он с ополчением прибыл к Троице-Сергиеву монастырю. И здесь вновь понадобилось веское слово Аврамия, который глубоко знал обстановку в Москве и вокруг нее. Он сумел отвратить Пожарского от опасений: «Помни, княже, — говорил келарь, — господне слово, во Евангелие реченное: не убойтеся от убивающих тело, души же не могущих коснутися, что аще случится пострадеши, то и мученик будешь господеви». Совместно с новым архимандритом Дионисием Аврамию удалось повлиять на действия Пожарского.

18 августа после молебна, освящения знамен, под звон колоколов, под «поюще песни духовный ополчение Пожарского выступило к Москве, Летописец записал, что в день сей вся Россия взирала на Троицкую обитель «яко на солнце». Не стал отсиживаться в монастыре и Аврамий Палицын и отправился вместе с войском в поход. Князь нуждался в советнике деятельном, энергичном.