Крепости неодолимые: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В «Задонщине» мы встречаем и того, и другого уже на самом поле Куликовом. «Пересвета чернеца, брянского боярина, на место суженное привели. И сказал Пересвет чернец великому князю Дмитрию Ивановичу: «Лучше нам убитыми быть, нежели в плен попасть к поганым татарам!» Поскакивает Пересвет на своем борзом коне, золочеными доспехами посвечивает, а уже многие лежат посечены у Дона великого на берегу…» И говорит Ослябя чернец своему брату Пересвету старцу: «Брат Пересвет, вижу яа теле твоем раны тяжкие, уже, брат, лететь голове твоей на траву ковыль, а сыну моему Якову лежать на зеленой ковыль-траве на поле Куликовом, на речке Непрядве за веру христианскую, и за землю Русскую, и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича».

Памятливый и поэтичный автор «Задонщины» по неизвестной причине ни словом не обмолвился о визите Дмитрия Ивановича в Троицкую обитель и ни разу не упомянул имя Сергия Радонежского. Более того, приведенный отрывок свидетельствует о явном нарушении хронологии хода сражения.

Что же это за «место суженное», описанное в сказании? Можно предположить, что эти слова обозначают место, где суждено было погибнуть. Издревле на Руси сражение или поединок называли «божьим судом», где всевышний отдавал предпочтение правому. Но поборник справедливости Пересвет, как известно, пал в схватке с татарским богатырем, которого постигла та же участь. Здесь уместно напомнить слова о Христе: «Смертию смерть поправ», которые в полной мере соответствуют нравственной победе, одержанной в самом начале битвы. Но у автора «Задонщины» он, покрытый тяжкими ранами, оказывается живым где-то в середине Мамаева побоища, да и сам вид Пересвета в золотых доспехах резко отличается от того, каким он предстал перед Дмитрием Ивановичем 18 августа 1380 года. Ослябя называет его старцем, таким же он изображен на многочисленных картинах-миниатюрах, по которым вообще невозможно установить возраст Пересвета. Тогда как же быть с известным поединком, вызов на который русская сторона приняла оскорбленным молчанием?

Вдоль татарского войска медленно передвигалась на коне черная от загара человеческая глыба, игравшая мускулами, изрыгавшая пакостные и вызывающие слова. Их сопровождал дикий рев и хохот узкоглазых воинов. Покуда Челубей томится в ожидании соперника, прервем на некоторое время рассказ и возвратимся вновь в обитель Сергия Радонежского.

«Сказание о Мамаевом побоище» дает нам более подробный рассказ о посещении великим князем игумена Сергия, которое завершилось так: «Старец же преподобный велел тем обоим (Пересвету и Ослябе. — Б. К.) быстро сготовиться, идти о великим князем, ибо были они известными в сражениях ратниками, не одно нападение встретили. Они же тотчас послушались преподобного старца и не отказались от его повеления. И дал он им вместо оружия тленного — креот Хриотов, нашитый на схимах, и повелел им вместо шлемов золоченых возлагать их на себя, И передал их в руки великого князя и сказал! «Вот тебе мои воины, а твои избранники».

Противоречие нетрудно установить. И Пересвет и Ослябя встали в ряды русского войска именно в той одежде, которую возложил на них преподобный Сергий. Частью схимы, монашеского одеяния, в которое облачались люди, решившие полностью отречься от жизни, являлся куколь: «Черного цвета головное покрывало… Он похож на общемонашеский клобук с тем различием, что устрояется остроконечным кверху и украшается пятью крестами, вышитыми из шнуров красного цвета, расположенных на челе, на груди, на обоих плечах и на спине».

Рисуя собирательный портрет Пересвета и Осляби, чьи имена стали символом стойкости веры, рыцарства и мужества, мы попытаемся проследить их жизни. В «Задонщине» Пересвет именуется иногда луботским или брянским боярином. В пору становления Руси Брянск назывался Дьбрянском, вероятно от слова «дебри». Непролазные леса, которые окружали поселение, однако, не стали помехой ни распрям, ни татарскому погрому, ни литовскому завоеванию. Произошло это в 1356 году, то есть когда наследнику московского престола Дмитрию было всего лишь шесть лет. Но, очевидно, именно в этот год состоялось боевое крещение Александра Пересвета. Обстоятельства его драматичны и отражают внутреннее состояние Руси. Ольгерд, правитель Литвы, выступил против соединившихся Брянска и Смоленска, «повоевал обе эти волости и захватил в плен молодого князя Иоанна, сына Васильева». Летописец повествует о трагических событиях, развернувшихся в самом городе — «в Брянске был мятеж от лихих людей, смута великая и опустение города».

Ольгерду не удались попытки взять хорошо укрепленный Брянск открытой силой, но предательство изнутри свело на нет героические усилия горожан.

Те, кто не мог смириться с гнетом, отправились искать счастье в Москве. Очевидно, и Пересвет, и Ослябя, которого летописец называет «боярином Лубутьскы», лишившись родного крова, стали под знамена великого князя московского. Свой первый боевой поход Дмитрий Иванович совершил в двенадцатилетнем возрасте против нижегородско-суздальских князей. И если в этот раз обошлось без кровопролития, то через год при осаде Суздаля Пересвет и Ослябя могли заявить о себе с достоинством. В продолжительной борьбе с Тверью, по всей видимости, укрепился воинский авторитет братьев. Не дрогнули Пересвет и Ослябя в дни сурового испытания для Москвы, когда в 1370 году под ее стены подошел Ольгерд. Больно и грустно было смотреть им, как в дыму и пламени гибли московские посады, подожженные по приказу Дмитрия. Вместе со всеми москвичами и ратными людьми братья пережили нелегкие дни нашествия, но Ольгерд не рискнул начать штурм.

Прошел ровно год. В декабре при Скорнищеве сошлись московская и рязанская рать, и как ни тяжко было поднимать руку на соплеменников, но сознание правоты дела Москвы не позволило дрогнуть. Оно же руководило Пересветом и Ослябей в окончательном решении спора с Тверью. И все же не участие в междоусобных войнах принесло воинскую славу братьям, а решительное столкновение с татарами на реке Воже. Вот где полностью раскрылись боевые качества и боярина брянского и любутского. Этими походами, по всей вероятности, и завершилась боевая жизнь Пересвета и Осляби. Что же заставило их отказаться от службы в дружине великого князя, которая хоть и была тревожной и хлопотной, однако сулила прочное материальное положение? Дмитрий Иванович, ценивший и того и другого, очевидно, не без колебаний и уговоров отпустил их из войска в Троицкую обитель.

Но в час, когда русская рать остро нуждалась в воинах-профессионалах, он вспомнил о братьях, а преподобный Сергий не отказал ему в просьбе и более того, возложил на них одежду, которая явно выделяла их среди воинства российского.

Но вернемся на Куликово поле. С последними напутственными словами не оборвалась незримая нить, связывавшая Троицкую обитель с всероссийской ратью. Когда уже были расставлены полки, определены задачи военачальникам, совершена молитва и Дмитрий Иванович «сбросил с себя одежду царскую и в другую оделся», прискакал гонец от преподобного Сергия. Как рассчитал время старец, находившийся за многие версты от Дона, чтобы посланец прибыл именно в этот момент, осталось неизвестным, но, очевидно, особое чувство подсказало ему, что решающее столкновение произойдет в день рождества Богородицы и после полудня.

В послании говорилось: «Великому князю и всем русским князьям, и всему православному войску мир и благословение!» С грамотой гонец передал Дмитрию Ивановичу «хлебец пречистого богородица» — просфору. Великий князь расцеловал гонца и съел хлебец, затем простер руки к небу, «вскричал громогласно: «О великое имя всесвятой троицы, о пресвятая госпожа Богородица, помоги нам молитвами той обители и преподобного игумена Сергия; Христос боже, помилуй и спаси души наши!»

Великий князь и предводитель воинства российского произнес эти слова в одежде простого воина, тем самым восстанавливая через сто сорок лет связь времен, уходившую к его прадеду Александру Невскому. В этом шаге, который вызвал недоумение приближенных, отчетливо видна твердая уверенность в помощниках, и уж ни в коей мере он не свидетельствует о намерении Дмитрия Ивановича избежать ответственности за исход сражения. Но вот от следующего шага — первым ринуться в бой — великого князя пришлось удержать едва ли не силком.

«Ежели тебя одного погубим, — увещевали Дмитрия Ивановича воеводы, — то от кого нам и ждать, что по нам поминание устроит? Если все спасемся, а тебя одного оставим, то какой нам успех? И будем как стадо овечье, не имеющее пастыря… Тебе, государь, следует себя спасти, да и нас». Настойчивость просьб возымела воздействие.

Между тем татарский богатырь, названный в одном из вариантов «Сказания о Мамаевом побоище» Темир-мурзой (или Гаврул), огромный и широкий в плечах, «перед всеми доблестью похваляясь, видом подобен древнему Голиафу: пяти сажен высота его, трех сажен ширина его». На современном языке рост татарина был около восьми метров, а объем достигал пяти метров. Через несколько веков Челубей превратится в Идолище и будет иметь соответствующий вид. «Трею сажень высота его» а дву сажень ширина его, между плеч у него сажень мужа доброго, а глава его, аки пивной котел, а между ушей у него стрела мерная, а между очи у него, аки питии чары, а конь под ним, аки гора велия». Простим писавшему явное преувеличение и согласимся в главном: на поединок с ним мог отважиться далеко не каждый. Об этом говорят и такие строки: «…Никто не смел против него выйти, и каждый говорил соседу, чтобы тот вышел, и никто не шел».

И здесь перед великим князем выступил Пересвет. Как же описывают летописцы монаха? «Этот Пересвет, когда еще был в миру, был славный богатырь, имел он великую силу и крепость, и превосходил всех своим ростом и дородством, и прекрасно разбирался в военном деле и искусстве». Итак, вовсе не старик, а опытный воин и физически сильный человек принял вызов наглеца.

— Отцы и братья, простите меня, грешного! — обратился он с поклоном ко всей рати. — Брат мой, Андрей Ослябя, моли бога за меня! Чаду моему Якову — мир и благословение. Игумен Сергий, помоги мне молитвою.

Мы вновь в недоумении: Яков, которого сам Ослябя именует своим сыном (погиб в сражении), оказывается чадом Пересвета, да и само обращение к Андрею Ослябе говорит скорее о духовном родстве, нежели о кровном. В летописях есть еще упоминание о человеке, носившем фамилию Ослябя. Звали его Григорий, и он погиб вместе с князьями белозерскими и их свитой, которые «отважно бились и друг за друга умерли». Может быть, это и есть подлинный родной брат самого Андрея?

Завидя Пересвета, Темир-мурза (назовем его так) бросился ему навстречу. Русское войско тяжело вздохнуло, и по слышались возгласы: «Боже, помоги рабу своему!» Для того чтобы съехаться с «печенегом», Пересвету понадобились считанные мгновенья. Что пронеслось в памяти богатыря? Может быть, светлый лик матери, удивительная по красоте отчина, которую поглотил дым пожаров, страдания человеческие? Может быть, предстало пред ним старческое, изрезанное морщинами лицо того, кто отправлял его на бой, твердо зная, что он не дрогнет? То мгновенье, казалось, сконцентрировало все: и боль людскую, и горечь за поруганное Отечество, и ненависть к разрушителям веры. «И ударились они крепко, так громко и сильно, что земля содрогнулась, а оба они замертво упали на землю и тут приняли конец; так же и кони их погибли вместе с ними».

Много позже появятся десятки миниатюр и картин, изображавших поединок Пересвета с татарином, на некоторых из них он лежит мертвый, подмяв под себя поверженного врага, а перстами указывает на татарскую рать.

Заколыхалось и заклокотало людское море, словно волны прилива накатывались ордынцы на русские полки. В тесноте и давке, в тысячеголосом реве и скрежете металла каждый из россиян думал лишь об одном — подороже продать свою жизнь. На живописном клочке российской земли, таком, каких множество раскидано по Руси, куда ранее судьба лишь по случайности заносила одинокого конного или пешего, коса смерти делала свое треклятое дело.

Но великого князя Дмитрия Ивановича, хотя изрядно покалечив, она обошла стороной. Не упоминается в числе убитых и имя Андрея Осляби. Он невредимым вернулся в Троицкую обитель, и уже в княжение сына Дмитрия Ивановича, великого князя Василия Дмитриевича мы находим упоминание о нем в качестве посла в Царьград. Незадолго до этого город подвергся осаде и опустошению со стороны турок, и русские христиане протянули руку помощи собратьям по вере «оскудения их ради». Император и патриарх константинопольский приняли Ослябю с великим почетом, «и прислаша к великому князю икону чудную, на ней же есть написан Спас в ризнице белой; стоит же та икона в церкви его Благовещания, на его дворе и до сего дня на левой стороне на поклонной».

После великой сечи замерло в ночи поле, и только отдаленный топот копыт и надрывное ржание свидетельствовали о том, что для двух противников оно оказалось тесным и одному из них пришлось с погоней уносить ноги с места полного разгрома, а другому оно досталось неоскверненным, в величии по-несенных ратных трудов и славы. Но наступило утро, и всем стало ясно, какой невосполнимой ценой была оплачена победа.

Объезжая 9 сентября Куликовское поле, великий князь Дмитрий Иванович сокрушенно качал головой и тяжко вздыхал. Многие из тех, кто шел с ним долгие годы к этому событию, которое он еще и сам полностью не мог оценить, лежали бездыханно на земле, над которой поднимался легкий утренний пар. Среди массы тел удалось найти и того, кто первым вступил в сражение.

— Видете, братья, зачинателя своего, ибо этот Александр Пересвет, помощник наш, благословенный игуменом Сергием, и победил великого, сильного, злого татарина, от которого испили бы многие люди смертную чашу…»

Восемь дней Дмитрий Иванович не трогался с места, пока по всей округе собирали и хоронили русских воинов в огромной братской могиле, которую избрали на холме при впадении Непрядвы в Дон. С него северная сторона, откуда пришла русская рать, пребывала в мире и спокойствии, которое сохранили ей тысячи павших.

А вот Зеленая Дубрава, где стоял Засадный полк, значительно изменила свой вид. В ней все эти дни стучали топоры, и с известной русской сметкой и сноровкой строилась церковь, которой дали название Рождества Пресвятой Богородицы. Но те же топоры выполняли и скорбную работу. Могучие дубы пошли на колоды, в которых выдалбливались вместилища, и самое большое понадобилось для Александра Пересвета. Его и других близких людей Дмитрий Иванович решил довезти до Москвы.

Перед тем как навсегда распрощаться с Куликовым полем, устроили молебен и поминовение. «Братья, бояре и князья и дети боярские, — сказал Дмитрий Иванович, — суждено вам то место меж Доном и Днепром на поле Куликовом, на речке Непрядве. Положили вы головы свои за святые церкви, за землю Русскую и за веру христианскую. Простите меня, братья, и благословите и в этом веке и будущем…» Завершается «Задонщина», откуда взяты эти слова, фразой: «Богу нашему слава». В краткой летописной повести обращение Дмитрия Ивановича к павшим и дружине переданы в авторском тексте. «Пространная летописная повесть» приводит полностью молитву великого князя, которую он завершил обращением к святой деве Марии, в чей день русские полки одержали победу. «И ты, богородица, помиловала милостию своей нас, грешных рабов твоих, и весь род христианский, умолила бессмертного сына своего. И многие князья русские и воеводы превеликими похвалами прославили пречистую матерь божию богородицу».

Но имели ли великий князь и его дружина перед собой образ той, которую воспевали? На этот вопрос ни один из летописцев ответа не дает. То, что к началу Куликовской битвы русское войско выглядело довольно внушительно и красочно, упоминается почти во всех источниках. Очевидно, церкви поделились с русской ратью множеством ценнейших атрибутов богослужения, хоругвями, стягами. С полотнищ, вышитых руками рукодельниц московских, владимирских, ярославских, коломенских, смотрели на воинов лики Спаса Нерукотворного, Георгия Победоносца, Дмитрия Солунского, архангелов Михаила и Гавриила. Они, соединенные вместе, могли служить иконостасом, но не более. В момент сосредоточения всех сил, и физических и моральных, накануне поединка российская рать нуждалась в нравственном покровительстве и заступничестве. И воины могли его обрести только в иконе Пресвятой Богородицы.