Но пропавший чемодан мне так и не вернули, хотя железнодорожное агентство отвечало за доставку багажа в Нью-Йорк.
Вдоль тротуаров высились сугробы. После ночного снегопада дворники чуть свет принимались за расчистку улиц. Но в гостинице, где я сняла номер, стояла удушливая жара. Если я осмеливалась выключить радиатор в своей комнате, в коридоре поднимался переполох, а вскоре раздавался стук в дверь и хозяйка сердито выговаривала мне за самоуправство. Когда вечером я выходила из дому посмотреть город, она сурово предупреждала меня, что в Нью-Йорке приличной молодой женщине не полагается бродить одной по улицам. В городе дня не проходит без убийства, добавляла она, а здесь живут все приличные люди, и нашей гостинице вовсе ни к чему дурная слава. Привыкнув дома ходить где и когда мне вздумается, не боясь никаких неприятных последствий, я приуныла, узнав, что в Америке дело обстоит по-иному. Друзей у меня в Нью-Йорке не было; я могла бы прибегнуть к своим рекомендательным письмам, но мне не хотелось навязываться незнакомым людям, так ничего и не добившись собственными силами.
Те несколько человек, с которыми мне довелось поговорить в гостинице, в большинстве были коммерсанты и их самодовольные жены, приехавшие посмотреть Нью-Йорк из провинции.
Их интересовало одно: «Где вы сегодня ели?» и «Что вы ели?» При этом они подробно описывали свои собственные трапезы — со смаком, точно заново пережевывая каждое блюдо. Я питалась в основном яблочными пирогами и сыром в кафе или ресторанах, где посетителям приходилось стоять за стульями обедающих и ждать, пока освободится место, поэтому не могла внести достойную лепту в эти послеобеденные развлечения. Лишь иногда из чувства самозащиты я придумывала какие-то необыкновенные гуляши в венгерском ресторане или блюдо из моллюсков, якобы съеденное в Гринич-Вилледж.
Собрав остатки мужества, я наконец пошла с рекомендательными письмами к редактору одного из ведущих журналов. Он принял меня с любезно скучающим видом, достаточно бесцеремонно, но пообещал прочесть те несколько рукописей, которые я принесла. Даже это было для меня достижением. Когда я пришла снова, чтобы узнать его мнение, он устало сказал:
— Ваши рассказы слишком австралийские. Это нам не подойдет. Нам нужно вот что: непременно о Соединенных Штатах, герой и героиня предпочтительно американцы, побольше любви либо какое-нибудь загадочное убийство и счастливый конец.
Для меня этот рецепт не годился. Вконец подавленная и расстроенная, я уже не могла заставить себя обратиться в другое место. Глядя на свое отражение в витринах магазинов, я казалась себе жалкой замухрышкой, чужой и совершенно неуместной в этом городе с его пышностью, наглой вульгарностью, с крайностями во всем — и в роскоши и в нищете. Я поняла, какой была наивной дурочкой, пустившись в эту поездку; никогда, твердила я, мне не добиться успеха в этой чуждой мне стране, среди людей, столь непохожих на мой народ.
Очутиться без средств здесь, в Нью-Йорке, — при одной мысли об этом меня охватил ужас. Вернувшись в гостиницу, я пересчитала деньги — их было мало, могло не хватить на дорогу домой. Англия была ближе, билет туда стоил дешевле. На следующее же утро я посмотрела расписание пароходов и помчалась в контору покупать билет во втором классе на первое же судно, направляющееся в Ливерпуль.
Много лет спустя американский издатель моих романов немало позабавился, услышав рассказ о первой моей поездке в Соединенные Штаты. От имени своего и своей жены он пригласил меня погостить в их нью-йоркской квартире, пообещав позаботиться, чтобы на этот раз у меня остались более приятные воспоминания о городе и его жителях.
29
Весенняя Англия и ласковый прием родных в Хантингдоншире вернули мне бодрость духа. Несколько недель заботливого их внимания, здорового сна, хорошей еды, прогулок по прекрасному саду, и я была готова к новому штурму Лондона, на этот раз не столь уверенная в ожидающей меня литературной славе, но с твердым намерением как-нибудь заработать себе на жизнь.
В Лондоне я нашла Робби, Самнер Лок, Леона Бродского и еще кое-кого из прежних друзей. Нетти Хиггинс и Вэнс Палмер успели встретиться в Бретани и пожениться. И опять все пошло по-старому: мы собирались, обменивались новостями, делились планами на будущее. Частенько мы подолгу простаивали в очередях за билетами в оперу или на русский балет; время от времени обедали в «Petit Savoyard» в Сохо. Потом из Австралии приехал Preux chevalier, и снова начались посещения театров и роскошных ресторанов.
Каждое утро я неукоснительно по нескольку часов проводила за письменным столом и рассылала статьи и рассказы по редакциям газет и журналов. Правда, рукописи возвращались с тем же удручающим постоянством, но я не позволяла себе впадать в уныние.
Одна приятельница, уехавшая за границу, оставила мне свою квартиру в Уэст-Кенсингтоне; и едва я перевезла свои пожитки, как в дверь постучали — на пороге стояла пожилая, очень приятная с виду женщина, голубоглазая и светловолосая. Она казалась таким милым, по-матерински заботливым существом и так умоляла нанять ее в прислуги — четыре пенса за час, — что я не могла ей отказать. Она должна была приходить на два часа каждое утро. Однако довольно скоро обнаружилось, что эта милая женщина — горькая пьяница; к тому же из соседних лавочек вдруг стали приходить какие-то счета.
Удивленная, я пошла объясняться с лавочниками. Должно быть, произошла ошибка, говорила я, никогда я не заказывала у вас джин, вино и всю эту бакалею. На это мне отвечали, что заказы делала моя экономка, и товар был доставлен мне на дом. Я попросила их впредь отказывать ей и попыталась внушить миссис Фаррелл, что некрасиво делать заказы на мое имя, а брать их себе. Счета продолжали приходить, правда, уже от других лавочников. Делать нечего, решила я, придется нам расстаться. Когда я сказала ей это, она расплакалась.
— Голубушка, — рыдала она, — пожалейте вы бедную женщину. Простите меня. Богом клянусь — больше этого не будет.
И я сдалась. Миссис Фаррелл мыла посуду, убирала квартиру, и все было спокойно — около недели. А потом опять посыпались счета, на этот раз из лавок, расположенных на каких-то совсем дальних улицах. Пришлось мне собрать всю свою твердость и рассчитать ее. Легко сказать — рассчитать!
Каждое утро, изо дня в день, она валялась, мертвецки пьяная, распространяя ужасающее зловоние, у моего порога.
Снова и снова я втаскивала ее в квартиру, заставляла помыться, кормила и давала ей несколько шиллингов на прощание. Но ничто не помогало. Несчастная не оставляла меня в покое, и каждый раз, увидев слезы в ее голубых глазах, я начинала ее жалеть. В конце концов я вынуждена была съехать с квартиры и перебраться в другой район, чтобы она не могла меня отыскать.
Я поселилась в старом доме в Уорлдс-Энде. То был квартал трущоб, и я подумала, что, живя здесь, научусь лучше понимать бедняков. Поблизости на углу был трактир, и каждый вечер воздух оглашался пьяными воплями; кричали торговцы рыбой и разносчики овощей; под визгливые звуки шарманки пели и водили хоровод дети. Я никак не могла привыкнуть к постоянному шуму и к омерзительным запахам, исходящим от сырых полуразвалившихся домов, от стен в подтеках мочи, от куч отбросов в водостоках и выставленных на тротуар мусорных ведер. Но я заново выкрасила у себя пол, повесила штору на окно и, разложив книги и бумаги, твердо решила обосноваться здесь, не смущаясь грязью в единственной на весь дом уборной и отсутствием ванной.
Придя ко мне в первый раз, Робби ужаснулась.
— Тебе надо поскорее выбираться отсюда, детка, — сказала она; ее рыжие волосы пламенели на тусклом фоне обоев.
— Почему?
— Ты заболеешь, если останешься, — заявила она. — Ты уж и сейчас похожа на привидение.
Когда она пришла в следующий раз, я действительно была больна. Шум и смрад доконали меня. Я не могла спать, и из-за вони кусок не лез в горло. Робби увезла меня к себе и не отпускала, пока я не поправилась. Пришлось признать, что жизнь в трущобах не по мне. Очевидно, нужно было обладать железным здоровьем, чтобы существовать в таких условиях, постоянно недосыпая и не имея возможности ежедневно принимать ванну.
Из всех районов Лондона мне всегда больше всего хотелось жить в Челси. Здесь был дом Карлейля, здесь, обращенная вдаль, к реке, стояла его статуя. Я прошла не одну милю, подыскивая подходящий дом, где могла бы пристроиться вместе с немногими моими пожитками, столом, кроватью и стульями, которые я, помимо всего прочего, купила для своего жилья в трущобах. Я видела много комнат и квартир, но каждый раз плата оказывалась слишком высокой.
Наконец после целого дня утомительных поисков я набрела на Челси-Гарденс — квартал так называемых «домов улучшенного типа». Он находился между казармами Челси и институтом Листера, возле парка Дома инвалидов войны и реки, на другом берегу которой был Баттерси-парк. Расспросив управляющего, я выяснила, что в полуподвале сдается квартира, неожиданно дешево, и что, представив соответствующие рекомендации, я могу там поселиться. И вот, заручившись рекомендациями отца и матери Робби, я поселилась в Челси-Гарденс, пока в полуподвале, но с перспективой перебраться выше, как только освободится еще какая-нибудь квартира.
Несколько месяцев я безмятежно жила и работала ниже уровня тротуара, не видя из окон ничего, кроме ног прохожих.
В Лондоне тогда происходили интереснейшие события — в полном разгаре было движение за женское равноправие. Я вступила в Общественно-политический союз женщин и даже несла какое-то знамя во время лондонского марша тринадцати тысяч женщин, хотя в работе союза почти не участвовала. Вдобавок я состояла в Женском журналистском клубе и в Кружке диспутов о свободе женщин — организациях довольно разного толка.
Диспуты кружка всегда проходили необычайно оживленно, поскольку обычно речь шла о браке и сексуальных отношениях. Там мне довелось услыхать, что «брак — это сделка, при которой женщина продает свое право на самостоятельную сексуальную жизнь». Но, заинтересовавшись «Нью-эйдж» и цеховым социализмом, я стала находить собрания кружка слишком феминистскими и анархистскими. Кое-кто из моих друзей доказывал, что синдикализм предлагает более действенные меры в борьбе с нищетой и эксплуатацией. Да и сама я больше склонялась к синдикализму. Пылкая суфражистка Мюриэль Мэттерс, та самая, что приковала себя однажды к решетке у галереи в палате общин, исповедовала научное христианство. Меня восхищали пыл и убедительность выступлений Мюриэль в защиту женских прав, но ее веру в научное христианство и масонство я принять не могла. А Робби по-прежнему увлекалась теософией и даже убедила меня прочесть несколько своих книжек.