Я поняла, что честь «Геральда», равно как и честь лица, его представляющего, надо держать высоко. С той поры я подъезжала к резиденции губернатора или к зданию парламента только в приличном экипаже, над чем сильно потешались остальные дамы-журналистки, хозяева которых не отличались такой щедростью.
Среди журналисток я была самой молодой, но они приняли меня сердечно и даже опекали, как едва оперившегося птенца, особенно Генриетта Мак-Гоуэн из газеты «Эйдж» — она собственноручно провела меня через опасный лабиринт светской хроники; от нее я узнала, например, как важно упомянуть наряды и поставить инициалы перед фамилиями богатых и влиятельных дам, но не упоминать светских ультрамодных карьеристок сомнительной репутации. Сама я навряд ли отличила бы одних от других.
Генриетта была самой остроумной и опытной из мельбурнских журналисток тех дней; вечно она смеялась и вообще относилась к своей газетной поденщине довольно легко. Почти каждая из нас была бы удручена и навлекла бы на себя бурю редакторского гнева, окажись она автором информации, в которой губернатор штата появляется на балу «в черном бархатном туалете и алмазной тиаре». А Генриетта представила это как самую забавную шутку сезона и едва не уморила всех со смеху, так и не признавшись, что текст заметки просто-напросто исказили во время печатания.
Помнится, одного из своих коллег репортеров, хорошего, но очень неряшливого человека, она прозвала «жемчужина в навозе».
Был случай, когда мужчина, с которым я познакомилась накануне на пикнике, замолчал и тут же улизнул, едва рядом появилась Генриетта. Я удивилась.
— А что он вам говорил? — спросила она.
— Говорил, что я настоящая дриада и что наша вчерашняя беседа под деревьями запомнится ему на всю жизнь, — призналась я.
— Смотрите, не попадитесь на его крючок, моя дорогая, — сурово заметила Генриетта. — Этот тип — прирожденный бабник. Вчера две женщины из-за него плакали, видно, ему этого мало, так он еще и вас изловчился подцепить.
Я была благодарна Генриетте за этот и многие другие мудрые советы. Правда, меня тот увертливый господин заинтересовал лишь потому, что оказался автором какого-то романа.
Завтракая с Генриеттой, я впервые познакомилась с Хью Мак-Крэем, чьей поэзией горячо восторгалась. Но Хью в ту пору было не до восторженных поклонниц. Генриетта же представила меня Биллу Дайсону и Руби Линдсей; Билл, темноглазый и циничный повеса, смахивал на юного фавна; прелестная белокурая Руби вполне могла бы позировать для одной из нимф Нормана, хотя одетая, в шляпке с голубым перышком над ухом, она выглядела, пожалуй, еще прелестнее. Всегда она казалась радостной и неотразимо-прекрасной, а смеяться переставала, лишь когда они с Биллом торопились в Национальную галерею, где оба учились живописи. Они почти не выпускали из рук карандашей. Придя на вечеринку, оба вечно хватали, что попадется, — какую-нибудь программу, журнал — и начинали рисовать. Однажды зимней ночью мы ехали с журналистской вечеринки; окна в вагоне запотели. Билл и Руби развлекались тем, что рисовали на нас всех карикатуры, водя пальцем по запотевшим стеклам.
Помню другую журналистку, Мэйзи Максуэлл, добрую и много помогавшую мне на первых порах. Однажды она спасла меня от крупной неприятности. Мы все ожидали Мельбу, которая впервые после возвращения из-за границы должна была появиться на приеме в саду у губернатора. Она запаздывала; мне пришлось, не дождавшись, позвонить в редакцию «Геральда» — иначе я не успевала к последнему выпуску. Но едва я сообщила, что Мельба не приехала, как в телефонную будку влетела Мэйзи, выпалила, что Мельба наконец появилась, и сообщила, как она одета.
Без сомнения, на следующий день я получила бы выговор, если бы информация о появлении Мельбы на приеме не попала в газету. Это было так похоже на Мэйзи — выручить подругу из беды, — она всегда отличалась великодушием и сердечностью.
27
После двух лет работы я стала ощущать, что журналистика мешает моим писательским планам. Правда, она дала мне неоценимый опыт дисциплинированности, научила точному и сжатому выражению мыслей, но меня уже начало одолевать беспокойство и чувство неудовлетворенности, потому что времени на ту работу, к которой я рвалась всей душой, не хватало.
Дела семьи поправились, я получала по тем временам вполне приличное жалованье. И внезапно я решилась — сама поражаясь своей смелости, с душой, трепетавшей где-то в самых пятках, — уйти из «Геральда». Начальство великодушно предложило мне оплаченный отпуск на полгода, если я пообещаю вернуться. Но, убедив себя, что сейчас решается вся моя литературная будущность, я собралась с духом и отказалась. К моему удивлению, после этого я получила чек на 90 фунтов. Я чувствовала: приняв его, я окажусь в долгу перед владельцами «Геральда», и вернула чек. Мистер Дэвидсон, тогдашний редактор «Геральда», вызвал меня к себе.
— Не будьте дурочкой, милая моя, — сказал он, отдавая мне чек. — Вы его заработали: это — признание ваших заслуг перед газетой, и с вашей стороны будет ужасно глупо воспринимать это как-то иначе. Так что садитесь и пишите теплое письмецо с благодарностью правлению. Да скажите мне спасибо, что я не позволил вам свалять дурака и отказаться от денег.
Я и вправду поблагодарила Маргаритку, как мы его звали. Он был прекрасным, добрым человеком и вполне понимал мое отношение к журналистике как к трамплину для прыжка на простор самостоятельного литературного творчества.
Когда он сказал, что не знает, кем меня заменить, я предложила Мэйзи Максуэлл; именно Мэйзи и вела с таким умением после меня женскую страничку «Геральда».
Очень быстро я обнаружила, что не могу заработать на жизнь, став свободной художницей и сочиняя рассказы и очерки для австралийских журналов и газет. Во время короткого моего отдыха в Сиднее я услыхала от одного журналиста-американца о щедрых гонорарах и большом спросе на рассказы в Соединенных Штатах. И вот, вооружившись его рекомендациями, с целым грузом своих произведений я пустилась в плавание через Тихий океан с намерением нанести лишь мимолетный визит Америке и вернуться домой если не богачкой, то хотя бы запродав несколько рассказов с надеждой увидеть их опубликованными.
Когда пароход встал на однодневную стоянку в Суве, с берега повеяло чем-то странно знакомым — теплотой и сухостью воздуха, запахами водорослей, копры, туземных циновок и деревьев гуава.
В задумчивости я шла вдоль длинной набережной, потом по городу, словно в душе моей сохранились какие-то воспоминания о них, и мне захотелось отыскать место, где находилась редакция «Фиджи таймс» в то время, когда там работал отец. С намерением навести справки я зашла в большое запущенное здание. Никого не было видно. Дом казался необитаемым. Я заглянула в несколько пустых комнат. И пока я стояла в одной из них, растерянно осматриваясь, откуда-то из внутренних помещений появился человек.
Я объяснила, что ищу.
— Да ведь вы стоите на том самом месте, где сидел ваш отец, когда здесь помещалась редакция «Фиджи таймс», — сказал он. — Сейчас она переехала. Я Гриффитс, сын владельца газеты.
Мистер Гриффитс пригласил меня в свой дом на скате холма и представил жене, а затем позвал и кое-кого из старых друзей отца.
— А, дочка Тома Причарда! — восклицали они, заходя в комнату, и, увидев меня, потом час, а то и два оставались на веранде, с которой открывался красивый вид на гавань.
Они вспоминали отца и давние времена, говорили о переменах, которые с тех пор произошли в людях и повсюду, о разных проблемах прошлого и настоящего. Кое-кто из этих старых друзей помнил Na luve ni Cava. Одна женщина, миссис Бачкоу, сказала, что очень любила эту девочку, и на память приколола к моему платью брошь с крупной фиджийской жемчужиной. В общем вечер прошел восхитительно. Островитяне были необычайно добры к незнакомой девице, неожиданно явившейся к ним, добры оттого только, что она родилась в этих местах и была дочерью Тома Причарда.
После дня экскурсий по Гонолулу мы отплыли, все увешанные гирляндами из тропических цветов, которые я с сожалением заставила себя бросить в голубые воды Тихого океана как дань морским божествам, и повернули к северу, вдоль западных берегов Америки, где попали в полосу тумана.
Многие пассажиры сошли на берег в Виктории, опасаясь столкновения на оживленной Ванкуверской линии. Но когда туман рассеялся и стал виден извилистый, похожий на фьорд вход в Ванкуверскую гавань, я порадовалась. Обрывистые склоны в темном одеяний лесов круто спускались к воде; клены в жарком блеске осеннего золота отражались в узком глубоком заливе, и над всем этим, прорезая ясную голубизну неба, поднимались одетые снегом, величественные пики Канадских гор.
28
Ванкувер, окруженный лесами, взволновал меня новизной впечатлений: он словно сошел со страниц Джека Лондона. Главную улицу, казалось, заполонили герои его романов — трапперы[39], золотоискатели с Аляски и лесорубы. Огни магазинов и ресторанов сверкали в утренней мгле. По реке шли плоты, сплавщики занимались своим опасным трудом, с севера дул холодный ветер, насыщенный запахом сырой древесины. Процветающий город щеголял новыми белыми зданиями, а между ними смиренно жались к земле старые, деревянные домишки — напоминание о поселке пионеров и о том, чем он обязан лесной промышленности.
[39] Охотники, добывающие дичь с помощью капканов.