— Катти у нас совсем разучилась ходить, только прыгает, — говорил отец.
Когда в гости к нам приходили Бруксмиты, они всегда просили меня станцевать что-нибудь. Я только этого и ждала; в пышной бледно-голубой юбочке я кружилась по комнате, сама придумывая танцы.
— А ведь она — прирожденная танцовщица, — вырвалось как-то у мистера Бруксмита.
Этого было достаточно — я вообразила, что со временем смогу зарабатывать на жизнь, танцуя в балете, как те очаровательные создания, чьи фотографии мне иногда доводилось рассматривать. Но эти честолюбивые стремления были пресечены в самом зародыше.
Мне поручили сольную партию в концерте, который ученики мисс Хайамс ежегодно давали в зале Мельбурнской ратуши. Радостно возбужденная, я целыми днями репетировала. Посмотрев, как я танцую, отец возмутился.
— Никогда не позволю, чтоб моя дочурка так дрыгала ногами перед публикой, — заявил он.
Мисс Хайам, пожилая толстая еврейка, очень сердилась на отца; но она только подлила масла в огонь, сказав, что намеревалась подготовить меня к выступлению на настоящей сцене. С уроками танцев было покончено; и хотя мне не запрещали развлекать родных и друзей, постепенно стремления к сверкающим огням рампы и балету угасли, и снова в мечтах своих я стала довольствоваться скромной писательской карьерой.
Смерть бабушки вселила в меня ужас. Когда скончался дедушка, я была слишком мала и это меня не затронуло. Он больше не сидел вечерами в кресле у камина — только это я и заметила. Другое дело бабушка: она была мне другом, я поверяла ей все свои тайны. И вот она умерла — исчезла из дому, где я привыкла ее видеть; это было до того страшно, что не укладывалось у меня в голове. Никогда больше она не поддержит, не успокоит меня — с этим я не могла примириться.
— Почему люди должны умирать и уходить от нас?
Я стала донимать маму подобными вопросами; потрясенная, впервые изведав горе, я пыталась разгадать тайну смерти.
Маму удивляло, что я не плакала и не выказывала свое горе, только досаждала всем ненасытным любопытством, бесконечными вопросами — «почему» и «зачем» умерла бабушка. Напрасно мама пыталась мне объяснить, что болезни и старость отнимают у человека силы и что «бог дал, бог и взял». Это лишь усилило мое недоверие к богу. Я была обижена и очень сердита на него за то, что он отнял у нас бабушку.
Я с ужасом смотрела, как ее уложили в длинный ящик среди белых цветов и увезли на катафалке, запряженном лошадьми с черными плюмажами. Как могли все они — тетки, дяди, мама и отец — допустить это?
Мимо, по дороге, медленной вереницей проплывал похоронный кортеж, а я стояла под высокими соснами, у ограды Клервильского парка, и злость боролась во мне с горечью утраты.
Мама с тетками растолковали мне, что на кладбище похоронено только бренное бабушкино тело; душа же ее теперь на небе, среди ангелов. Но я не могла в это поверить. Я вспоминала бабушку только такой, какой всегда ее знала — медлительной и величавой, в шелковом черном платье и маленьком чепце из блестящей материи. Разговоры о том, будто бабушка в белых одеждах парит где-то в небесах, казались мне пустыми выдумками.
Если небо такое расчудесное место и она там счастлива, то зачем бы маме и теткам проливать столько слез и носить по ней траур?
Мама и мне сшила черное платье, переделав его из старого, принадлежавшего моей двоюродной бабушке Эмили. Я всей душой ненавидела это платье.
— Но, Катти, ты же должна носить траур по бабушке, — уговаривала меня мама.
Потом умер дядя Слингсби, муж тети Хэн, и надо было носить траур по нему. Так и пошло — тетки и дяди всё умирали да умирали, и я годами не вылезала из траура. И большей частью это было все то же ужасное платье моей двоюродной бабушки Эмили.
Из необузданного сорванца, которому все трын-трава, я превратилась в серьезную девицу и вечно сидела уткнувшись в книжку. От бесконечных ячменей глаза мои покраснели, веки распухли. В семье стали поговаривать — мол, «чахнет наша Катти».
Вскоре после бабушкиной смерти, быть может надеясь отвлечь мои мысли от этого печального события — а мама и тетки знали, как глубоко оно меня затронуло, — меня решили отправить ненадолго за город.
Бриджи, у которых я гостила, были давние друзья родителей. Усадьба их находилась в самом центре золотоносного района, на реке Лоддон близ городка Тарнагула. До этого я ни разу не уезжала из дому, и долгое путешествие поездом да еще без провожатых восприняла как увлекательное приключение. Мама дала мне в дорогу «Джен Эйр», но Джен интересовала меня куда меньше, чем те страницы книги природы, что раскрывались передо мной, когда поезд мчался по широким равнинам и полям, где пасся скот, мимо ферм и городишек, меж горных кряжей, поросших густым кустарником.
Все было захватывающе интересно в этой новой для меня жизни: и поездка со станции, откуда Билл Бридж повез меня в кабриолете, запряженном парой лошадей, и знакомство с подружкой тети Крис — Полли и с самими мистером и миссис Бридж, которые словно сошли со страниц романа Чарлза Диккенса. Дом их, сложенный из красного кирпича, напоминал небольшой замок; с обеих сторон к нему подступали деревья в оранжево-золотом уборе осенних листьев, и весь этот ансамбль ярким пятном выделялся на зелени лугов.
Мистер Бридж называл меня «Катти, дорогуша»; миссис Бридж ходила в кружевном чепчике и черном платье вроде бабушкиного, но сама была маленькая, хрупкая, с блестящими серыми глазами. Каждый день после завтрака она натирала руки лосьоном, надевала белые бумажные перчатки, поднимала руки и так сидела час, а то и два. Иногда по ее настоянию я делала то же самое, и тогда мы обе сидели, держа перед собой руки, твердо уверенные, что после этого они станут красивыми навечно.
По вечерам, перед сном, они пели друг другу религиозные гимны; а утром чуть свет уже были на ногах и деловито, как пчелы, сновали по дому и саду, ничего в особенности не делая, и только непрестанно ворковали, словно голуби.
Они вырастили шестерых детей, но дома сейчас остались только Полли и Билл. Две дочки были врачами в Индии, Пак и Фред расчищали землю под чайные и каучуковые плантации на Цейлоне. Полли хозяйничала в доме, а Билл — на ферме. Билл хоть и был уже совсем взрослым, всюду брал меня с собой, учил доить коров и ездить верхом. Он сказал, что косматый бурый пони Цыган в моем распоряжении на все время, пока я останусь в Ньюбридже.
Я никогда не испытывала такого чудесного чувства, как то, которое узнала, когда училась ездить верхом да еще на собственном пони. Но нужно было научиться ездить по всем правилам и вести себя очень осмотрительно, «как полагается всякой юной леди», по словам миссис Бридж. Ездить по-мужски даме, пусть двенадцатилетней, тогда считалось совершенно неприличным. Поэтому первые уроки верховой езды я получила в дамском седле, облаченная в длинную юбку поверх плотно облегающих бумажных рейтуз бурого цвета, которые в детстве носила Полли.
Когда я научилась хорошо держаться в седле, мы с Биллом стали выезжать за приусадебные луга, и мне пришлось надевать вдобавок шляпу и перчатки. Перед выездом мистер и миссис Бридж тщательно осматривали меня. Я должна была сидеть неподвижно; спина прямая, подбородок поднят, нос направлен между ушей Цыгана, в одной руке поводья, другая свободно свисает сбоку. Однажды, когда мы вернулись с прогулки, миссис Бридж с глубоким огорчением заметила, что я забыла очень важное правило: «Лошадь дамы всегда должна быть на полголовы впереди лошади ее спутника». Но обычно, стоило нам отъехать подальше от дома, как Билл подавал команду, и, пустив лошадей бешеным галопом, мы устраивали скачки, уже не соблюдая никаких правил и приличий.
Однажды я оскандалилась — к счастью, в тот день мистера и миссис Бридж не было. Обычно, когда мы возвращались с прогулки, Билл снимал меня с седла. Но в один прекрасный день я решила показать ему, какой я стала хорошей наездницей, и с шиком спешиться самостоятельно. Я отколола длинную свою юбку и спрыгнула. Но край юбки зацепился за луку седла, и я повисла вверх тормашками, дрыгая в воздухе ногами в своих ужасных бурых рейтузах.
Я кормила кур, собирала яйца, приучала отнятых от матки телят сосать с пальца, напевала песенки в хлеву во время дойки — от этого коровы, по словам Билла, лучше доились — и все это меня так увлекало, что я почти ничего не читала и не писала.
Правда, мама научила меня кое-каким начаткам рисования и живописи и дала с собой альбом и коробку красок, так что я сделала несколько эскизов: голые ветви деревьев, чернеющие в туманной мгле холодного утра; зелень лугов, свежая, яркая; акация, вся в желтых цветах; у сломанной изгороди, старый дом из красного кирпича, полускрытый кроной дуба во всем его осеннем великолепии. Мне хотелось передать отцу, маме и мальчикам частицу окружавшей меня красоты; и по-моему, в красках это удавалось мне гораздо лучше, чем на словах.