Дитя урагана: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Естественно, я ее прочла, как только она снова попала мне в руки. Тогда я мало что поняла; зато потом, пытаясь разобраться в своем отношении к религии, я перечла эту книгу, и мне стало ясно, почему отец не одобрял ее: ведь она подвергала сомнению принципы его веры.

И вдруг словно весеннее солнце оживило тоскливые и мрачные зимние дни. Дом наш наполнился радостью. Отец стал уходить чуть свет, чтобы поспеть на утренний поезд; мама уже не шила целыми днями. По вечерам, когда отец возвращался домой, они радостно обнимали друг друга, смеясь и оживленно болтая. Оба они были тогда уже не первой молодости, располневшие, и при этом наслаждались, как дети, утешительным сознанием того, что с неприятностями покончено — хотя бы на ближайшее время.

Никто не объяснял мне причин перемены, но я догадывалась — неприятности кончились, потому что появилась работа, а с ней и деньги.

Вскоре мы переехали из мрачного кирпичного дома в другой, стоявший чуть дальше вдоль дороги: крашеный дощатый дом с садом и лужайкой позади и небольшой площадкой спереди, зарослей дроком, шиповником и папоротниками. Отец называл этот дом «коровуна», что на языке фиджи означало «обитель мира».

Здесь в мире и довольстве мы прожили долгие годы. В гости к нам приходили друзья, и за круглым обеденным столом в холле я часто слышала беседы об искусстве и литературе. Во время званых обедов детям вмешиваться в разговор не полагалось; покончив с едой, мы должны были попрощаться и немедленно отправляться спать.

Отец и мама считали, что детям вредно поздно ложиться и засиживаться с гостями. Когда сами они бывали в театре или в концерте, то всегда потом рассказывали нам обо всем, что видели и слышали. Отправляясь в оперу, мама надевала красивую накидку из красного плюша и декольтированное платье, и весь следующий день в доме слышался ее голос, распевавший отрывки из «Лючии ди Ламмермур» или «Трубадура». Вечерами к пению присоединялся отец, и они обсуждали каждую оперную партию или роль в пьесе.

Однажды я сказала отцу, что собираюсь устроить у нас в холле театр; а надо сказать, к тому времени я еще не видела ни одного спектакля.

— Что же ты собираешься делать в своем театре? — полюбопытствовал отец.

Я ответила:

— Я инсценировала легенду про Вильгельма Телля.

— Как это — инсценировала? — рассмеялся отец.

— Я буду матерью, — объяснила я. — Алан будет Гесслером, потому что Арти не хочет быть тираном. Он хочет быть Вильгельмом Теллем. Сыном будет Найджел, а Фанни, Лил и Софи будут жать хлеб на поле.

Фанни, Лил и Софи, мои двоюродные сестры, жили рядом, а двоюродный брат Арти часто приходил к нам поиграть с мальчиками.

Родители переполошились, услышав, что я оповестила о представлении всех двоюродных братьев и сестер, а также теток и дядей да еще и множество соседей и друзей. Среди них оказались Бруксмиты, которых родители иногда приглашали в гости. Фрэнк Бруксмит был художник из Англии; его жена, ясноглазая темноволосая женщина, живая и милая, всегда разговаривала со мной так, словно я была не маленькая девочка, а одна из ее подруг.

— Да ты понимаешь, что это значит — инсценировать? — спросил отец. — Прежде всего драматургу нужен макет сцены и маленькие фигурки, которые передвигают по ходу действия пьесы. Только писателю с большим опытом под силу заниматься инсценировками.

Я несколько приуныла, но решила, что отступать поздно. У мамы я встретила больше сочувствия, хоть ее и смущала мысль, что столько людей придут смотреть моего «Вильгельма Телля». Никто мне не помогал, кроме Алана и Найджела. Они смастерили лук и стрелу, они же, по моему указанию, бегали к дяде Слингсби за соломой. Солома была свалена у дяди в сарае и шла на подстилку для лошади.

Мы связали солому в снопы — они должны были изображать сжатый хлеб на поле, и я, покопавшись в груде наших маскарадных костюмов, подыскала кое-какое старье. Мальчикам я сделала штаны в обтяжку из длинных чулок и камзолы из старых курток, отрезав рукава. Еще я смастерила для них остроконечные шапочки с длинными перьями; девочки были в ярких платьях и с веночками на голове.

Хоть я и переписала каждому его роль, но заставить мальчиков выучить что-нибудь было очень трудно. Правда, на Алана я могла положиться; зато Арти не желал учить ни строчки. Единственное, что его интересовало, — это стрельба из лука. Найджелу не нужно было ничего говорить, а девочкам полагалось только петь. Но даже это у них не получалось — вместо пояснений, которые должен был делать хор по ходу действия, получались какие-то странные, нестройные звуки.

В день представления мы выстроили стулья рядами, оставив в одном конце холла место для сцены. Задник не был мною предусмотрен, так что декорациями служили только снопы да солома, разбросанная по полу.

Пролог — без всякого музыкального сопровождения — хор пропел сносно; Арти; Алан и я надрывались изо всех сил. Потом я обратилась к тирану со страстной речью, а Гесслер в свою очередь обратился к Теллю со своими знаменитыми словами. Если Телль, сказал он, попадет в яблоко на голове своего сына, то он, тиран, дарует ему свободу.

Мы очень тщательно подготовились к этому выстрелу. Я разрезала яблоко пополам и связала его, а Найджел, держа руки за спиной, должен был дернуть за веревочку, когда Телль выстрелит.

На репетициях яблоко всегда падало в нужный момент. Но в тот памятный вечер мне пришлось стоять рядом с Арти, и шепотом подсказывать ему роль, потом бросаться к хору, делая вид, будто я подбираю солому, а самой шептать им текст, и тут же спешить обратно, к Арти. В момент рокового выстрела Найджел позабыл дернуть веревочку; чтоб напомнить ему про это, мне пришлось мчаться через всю сцену. Так что яблоко аккуратно распалось на половинки лишь через несколько секунд после выстрела. Зрители чуть не плакали от смеха. Мало того, и Телль и его сын тут же нырнули вниз за этими злосчастными половинками. Когда я вытолкнула Телля вперед, чтоб он произнес свою пламенную патриотическую речь, Арти простодушно сказал: «А я думал, Катти, все уже кончилось...»

Так я и стояла рядом с ним, подсказывая ему каждое слово.

Потом мы встали в ряд и пропели заключительные стихи. Разумеется, зрители бурно аплодировали, но я-то понимала, какой это был сомнительный успех.

Люди смеялись, когда, на мой взгляд, не было никаких причин для смеха. Я была в отчаянии от того, что Арти не выучил роль, а Найджел не дернул за веревочку в нужный момент и яблоко не упало. Я с ужасом видела, как у мистера Бруксмита от смеха выступили на глазах слезы и потекли вниз по длинным отвислым усам. И все же после спектакля он постарался меня ободрить.

— Да, Катти, — сказал он, — не каждому под силу написать пьесу, самому поставить ее, сделать костюмы да еще сыграть все роли.

Отец, видя, что я пала духом, стал меня уверять, будто, несмотря ни на что, спектакль даже удивил его «хорошим сценическим чутьем». Но я-то слышала, как он смеялся вместе со всеми тетками, двоюродными братьями и сестрами, друзьями и соседями, когда те, расходясь по домам, говорили на прощание, что «уже много лет так не веселились».

7

В те месяцы, когда отец был без работы, а мама не имела минуты свободной, я не ходила в школу. Тетя Лил давала мне уроки музыки, но пианино у нас не было. Когда мама могла обойтись без меня час-другой, я бегала упражняться к бабушке. Но к бабушке часто приходили гости, и тогда я не имела возможности заниматься. Так я и не продвинулась дальше гамм и упражнений для пяти пальцев, которые, по мнению тети Лил, надо было одолеть, прежде чем перейти к пьескам и другим музыкальным композициям. Не удивительно, что музыка меня не интересовала, и я доставляла мало радости своей учительнице.

Тогда же, по совету тети Лил, я стала ходить на уроки танцев по субботам. Вот этим я действительно увлеклась; я танцевала дома всю неделю и с нетерпением ожидала субботы.