– Сосудами? – удивленно спросил Серапио.
– Нет… или, может, однажды, но не более того. Жрецы верят, что их силы появляются вследствие их таланта, оттачиваемого при обучении, и, вероятно, в этом мнении есть своя добродетель, ведь для тех из нас, кто поднялся не выше адепта, возможно, это все, что он может получить. Но Саайя верила, что в тех, кто носил маски, находится более глубокая сущность, что-то, что приходит к тебе в момент инвеституры в качестве главы Ордена, и это наполняет их божественной сущностью.
– Что значит инвеститура?
– Возведение в сан.
– Церемония, значит. Колдовство, – уверенно сказал он.
Поваге коротко и резко рассмеялся:
– Ритуальная магия? Возможно. Но жрецы убьют любого, с чьих губ сорвется такая еретическая мысль.
– Но от этого она не менее правдива.
– Конечно нет. Солнце и Ворон – давние враги, – продолжил он. – Некоторые говорят, что еще со времен божественной войны. Саайя верила, что, если Бог-Ворон на пике своего могущества поглотит сущность солнца, инвеституированную в Жреца Солнца, когда то находится в надире, Ворон придет к власти в нашем мире.
– Значит, ваша цель – не Жрец Солнца, а сам бог. Само устройство мира.
Поваге ничего не ответил, но Серапио слышал, как грохочет воздух в его несовершенных легких, и знал, что угадал верно.
– Ты, должно быть, считаешь нас заносчивыми дураками, – наконец произнес Поваге.
– Как я ее убью? – спросил Серапио. – Жреца Солнца. Я бы не хотел просить об этом своих ворон.
– Нет, не думаю, что твои вороны предназначены для этого.
Еще один тяжелый вздох, и в сбивчивом дыхании Поваге, в его нервном подергивании ногами Серапио читал его нежелание говорить.
– Чего ты боишься, Поваге? Не бойся за меня. Я же не боюсь.
– А я вот весь в поту, – с самоуничижительным смешком сказал старый жрец. – Потому что, в конце концов, не хотелось, чтобы ты судил меня строго, но с моей стороны очень эгоистично желать, чтоб ты полюбил меня.
У Серапио перехватило дыхание. Его никто не любил с того времени, как погибла его мать, и он не был уверен, как отнестись к словам священника.
– Иди сказала, что вы мне не друзья и что я не должен к вам привязываться, потому что вы все равно меня покинете.
– Ну что ж, возможно, мне следовало позвать сюда Иди, чтобы она дала мне совет. – В голосе Поваге прозвучал тонкий нерешительный смешок, растворившийся в нервном выдохе.
– Ты… ты плачешь, Поваге?!
– Разве я не заслужил немного слез?
И вдруг он все понял.
– Мне предначертано умереть, верно? – Он уже давно подозревал это, интуитивно понимая, что заключенная внутри сила способна поглотить его. Он был всего лишь сосудом. Поваге говорил это с самого начала. И он был из тех сосудов, которые, если ты надеешься поглотить другого бога, нужно разбить, чтобы высвободить то, что находится внутри.
– Мне… Небо и звезды, мой мальчик. Мне очень жаль.
– Нет, – коротко ответил он. – Моя судьба была неизбежна с того дня, как мать зашила мне глаза, а может быть, и с тех пор, как она родила меня. Я ведь сосуд, не так ли? Аватар бога.
Он прочистил горло.
– Расскажи мне, что я должен сделать. – Он только надеялся, что будет не очень больно. Пусть он и подружился с болью, но это была очень осторожная дружба.
– Тебе не нужно делать ничего, кроме как существовать, – сказал жрец. – И когда придет твое время, ты назовешь свое истинное имя, твои глаза откроются… И больше ты уже не будешь существовать.
Серапио надеялся стать свидетелем того, как падет Жрец Солнца и Бог-Ворон свершит свое правосудие, но в то же время понимал, что этого просто не может быть. Конвергенция станет его концом, последней жертвой богу от имени народа, которого он никогда не узнает и который никогда не узнает его.