Тихой остановился, схватился за голову и сделал паузу. Голову он начал небрежно и нервно чесать.
— Батьке головушку отсекли… Да в ноги сынку кинули.
Иво отвел голову в сторону, поменялся во взгляде, скривил лицо и прикусил губу.
— Ублюдство… — прошептал он.
— Эх, жалко мальчика… Хотя, чего жалеть — такого, Иво, у нас куча. У каждого свойское. В Верхоянске тоже много сякого этакого. Но, — Тихой мило и «по-дедовски» улыбнулся, — держимся помаленьку, как видишь, горя стараемся не видеть.
За все время, слушая рассказы Тихого, Иво почти опустошил раннее полный до краев кубок Люстерского меда. Он сделал последний мощный глоток, после чего кружка оказалась пустой.
— Всякого наслушаюсь — везде одна и та же история, — Иво был холоден, вообще не удивлялся.
— И ведь правду глаголешь! Что уж там, таким, как ты — наемникам, только расскажи — они уже слышали подобное три сотни раз. Покуда петух утром прокричит, родится новая история, хе-хе.
Дед забрал кружки и вновь наклонился в место разлива пойла.
— Я все, — тихо выдал Иво.
— Выпей еще со мной, чего уж тебе. Мед-то легкий, как по маслу идет.
— Нет, Тихой, прости. Я все.
Тихой выпрямился, скорчил лицо.
— Ну… Как знаешь. По правде говоря, еще кое о чем хотел поведать тебе. Сердце болит, знаешь.
Иво не придал особого значения и лишь смотрел под руки, на стол.
— Ну так ведай, время еще есть.
— Я налью себе, если не против.
Рука старого трактирщика немного затряслась, но он старался контролировать тряску. Иво же, впрочем, воспринимал все, как ни в чем не бывало — спихивал все на старость и на резкую восприимчивость всего, что происходит вокруг. Он продолжал смотреть под руки и думать о чем-то. Даже не заметил, как прошла минута, пока Тихой наливал себе что-то. Дед достал кружку, но почти пустую — на дне что-то едва плескалось. Принюхавшись, наемник понял: это была водка. Помимо нее, что Иво также сначала не приметил, Тихой также достал царапанную всяческим тарелку, выструганную из дерева явно не самым умелым мастером: грубо отделанные края, небрежная и неровная вырезка, даже никакого примитивного узора на ней не было, хотя вся посуда обладала таковым — уже дело народного менталитета. Да и качество тарелки было абсолютно не важным — главное, что она выполняла свою функцию. Находящиеся на ней выращенная свежая зелень и парочка помидоров казались действительно хорошей закуской. Все время, что дед копошился по закромам своей таверны, Иво ждал. Молча, не обращая внимания ни на что вокруг, вдумчиво всматриваясь под руки.
— Ну-с, как тебе у нас тут? Все нравится?
— К чему вопрос?
Изгнанник поднял голову и пересекся взглядами с Тихим.
— Считай, из любопытства спрашиваю. За твое здоровье, кстати.
Тихой выдохнул в плечо и выпил залпом содержимое кружки — примерно 50 миллилитров. Не успев закусить, он закашлял, да не просто, а приступом. Наемник протянул руку и поддержал старика за плечо. Кашель почти сразу прекратился.
— Город как город. Ничем почти не отличается от других не столичных. Куча дерьма, уродов и иродов, мало добрых людей. Ощущение, что я дома.
Дед выдал легкий смешок.
— Коренной бауманец?
— Можно сказать и так. Во всяком случае, считаю Бауманию своим домом.
— Это хорошо. Очень хорошо.
Дед сделал второй глоток. В этот раз выпил не так много, сразу же закусил.
— Дочурка у меня пропала, Иво… Один Бог знает, где мне ее искать. Да и некому, кроме меня. Мать померла давно, от болезни. Остались мы вдвоем. А сейчас и подавно я один.