У красныхъ.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пришелъ господинъ въ сѣромъ костюмѣ, съ пріятной округлостью повсюду и съ большимъ пакетомъ въ рукахъ. Это былъ посолъ отъ ея племянницы, которая жила въ Харьковѣ. Она прислала сахару, сала, муки, хлѣба и письмо. Убѣдительно, и въ самыхъ теплыхъ выраженіяхъ, Ксенія звала мою мать къ себѣ. Мать заколебалась.

Лицо, привезшее письмо и посылку, возвращалось въ Харьковъ чрезъ недѣлю. За это время мать должна была сдѣлать окончательный выборъ — остаться въ Москвѣ, или поѣхать на Украину. Въ случаѣ поѣздки, она имѣла-бы хорошаго попутчика.

Къ вечернему обходу я былъ уже на пунктѣ.

Покончивъ съ больными, ординаторъ подошелъ ко мнѣ.

— Чѣмъ васъ кормили въ плѣну, какъ тамъ обращались? Понимаете, изъ пяти человѣкъ плѣнныхъ — у четырехъ сразу можно опредѣлить туберкулезъ. И какіе туберкулезы — во всѣхъ стадіяхъ, формахъ и видахъ. Приходитъ поѣздъ — почти въ каждомъ вагонѣ покойникъ, а то и не одинъ. Взглянешь на живыхъ — скелеты, сѣрые, тощіе, чуть жизнь теплится. Инвалидовъ множество, и не отъ ранъ на войнѣ, а отъ увѣчій въ шахтахъ, да на заводахъ. У всѣхъ неврастенія, у многихъ въ самой тяжелой формѣ, полная подавленность, безучастность. Нельзя представить, что надо было пережить, чтобы дойти до такого состоянія. Назовешь кого-нибудь дядей, а онъ смѣется: «я», говоритъ, «вамъ въ племянники гожусь».

— Господинъ докторъ, — спросилъ лежавшій на сосѣдкей койкѣ больной, — а сколько лѣтъ вы мнѣ дадите?

Докторъ посмотрѣлъ на него: болѣзненное, морщинистое лицо. Трудно было сказать, сколько ему лѣтъ — 30-45?

Больному оказалось всего 28 лѣтъ. Онъ былъ изъ арміи Самсонова. Послѣ долгихъ мытарствъ въ лагерѣ, уже отощавшаго и ослабѣвшаго нѣмцы послали его работать въ шахты, въ началѣ 1918 года.

— Тамъ много нашихъ работало, и каждый урокъ имѣлъ. Здоровому человѣку и на хорошей пищѣ такой урокъ отработать вполнѣ возможно. Но мы-то всѣ слабые были, и кормили насъ такъ: утромъ полъ-литра кофэ безъ ничего, въ обѣдъ литръ пустого супа съ кусочкомъ хлѣба, и на ужинъ тоже супъ безъ хлѣба. Не сработаешь урока — ѣсть не получишь, еще разъ проштрафишься

— и ѣсть не получишь, и нѣмецкій унтеръ какое-нибудь наказаніе придумаетъ. Проштрафился я въ третій разъ; проломалъ нѣмецъ сапогомъ ледъ въ лужѣ, поставилъ меня туда босого и въ вытянутыхъ рукахъ по кирпичинѣ приказалъ держать. Часа два такъ стоялъ. Опустишь — прикладомъ по шеѣ. А потомъ сомлѣлъ я, въ госпиталь увезли. Острый ревматизмъ объявился. А двое товарищей, которые тоже не могли урока выполнить, взяли по мотыкѣ каждый, стали другъ противъ друга, да одинъ другого по головѣ саданули; другіе въ угольные колодцы бросались. Много тамъ русскихъ погибло. И ума не приложу, какъ эти самые нѣмцы вдругъ нашими товарищами стали; въ Вильно на станціи плѣнные поѣздъ видѣли, груженый хлѣбомъ, для нѣмцевъ, значитъ. А наши тамъ, господинъ докторъ, съ голоду пухнутъ.

* * *

Ночевалъ я у Кома.

На другой день утромъ я пошелъ навѣстить родителей Зубова, — моего сотоварища по плѣну.

Меня встрѣтила пожилая чета — русскіе Филемонъ и Бавкида. Въ ихъ небольшой квартирѣ, уютной и свѣтлой, все дышало любовью къ сыну, около четырехъ лѣтъ пропадавшему въ Германіи. Всюду были его портреты, его книги, его вещи.

Я имъ передалъ привѣтъ отъ сына. И оба, сидя напротивъ, не спускали съ меня глазъ. Они вѣдь имѣли передъ собой человѣка, который всего нѣсколько дней тому назадъ видѣлъ и говорилъ съ ихъ дѣтищемъ. Какъ зачарованные, они слушали меня. Я не хотѣлъ ихъ огорчать и говорилъ, что еще мѣсяцъ — и они навѣрное увидятъ своего Николая.

— Скорѣй бы онъ пріѣхалъ, — вздыхалъ старикъ, — скорѣй бы. Увидѣть его хоть бы. Да и помогъ бы намъ. Трудно теперь мнѣ одному. Былъ у насъ магазинъ галантерейный. Какъ большевики воцарились, пришли какіе-то люди; все описали, заставили взять приказчика и объявили, что магазинъ «націонализированъ)). Доходу нѣтъ; вчера мыло послѣднее разобрали, по 20 р. за кусокъ, а за новое и худшее уже 60 надо платить; гребни по 15 рублей продавалъ, а новые по 100 цѣлковыхъ стоятъ. А цѣнъ повышать не позволяютъ. Да и найти то что-нибудь трудно. Всѣ фабрики закрываются. Приходишь утромъ въ магазинъ, а тамъ уже повѣстки лежатъ: «въ пользу безработныхъ — 1000 руб.» «на

починку мостовыхъ — 1500 руб.» Пришли нѣмцы: «въ пользу нѣмецкихъ военно-плѣнныхъ — 5000 рублей». Думалъ шутятъ, побѣжалъ въ Комиссаріатъ, а тамъ накричали и обѣщали оштрафовать, если сейчасъ же не заплачу... А то придетъ въ магазинъ какой-нибудь товарищъ-латышъ, съ винтовкой, увидитъ головную щетку, и такъ и сякъ завертитъ ее. Спроситъ: «сколько стоитъ?» «40 рублей». «Денегъ-то нѣтъ у меня». «Возьмите уже такъ, товарищъ; будутъ деньги, отдадите». А, если не дать — подстережетъ, убьетъ. Сколько ужъ такъ торговцевъ погибло.

Буржуя теперь убить — за грѣхъ не считается... И русскихъ словно меньше стало: мнѣ часто приходится по Комиссаріатамъ, да по Союзамъ разнымъ ходить — за справками, за разрѣшеніями, за талонами; и почти вездѣ, во главѣ — нѣмцы, латыши, мадьяры и прочіе. Нѣкоторые по-русски и говорить-то не умѣютъ, а травятъ — «буржуй, кровь народную пилъ».

Старикъ заволновался, схватился за сердце. Жена стала успокаивать его.

— Больной онъ у меня. Порокъ сердца, всякое волненіе вредно, а какъ тутъ убережешься?

Я смотрѣлъ на эту тихую, славную пару, хрупкую и безпомощную передъ грубыми событіями и грубыми людьми. Мнѣ стало чего-то невыразимо жалко.

Я попрощался со стариками и отправился въ Управленіе, гдѣ служилъ еще до войны. Въ 1915 году оно изъ Варшавы было эвакуировано вмѣстѣ съ другими учрежденіями въ Москву. По дорогѣ я смотрѣлъ на плѣнныхъ нѣмцевъ, разгуливавшихъ по городу, на нахальныхъ мадьяръ, не платившихъ за проѣздъ на трамваяхъ, на закрытые магазины, на слѣды пуль въ зеркальныхъ витринахъ, на матросовъ, разъѣзжавшихъ въ автомобиляхъ.

Пассажиры въ трамваяхъ испытующе глядѣли другъ на друга и молчали; каждый, очевидно, боялся сказать лишнее слово. Тоска, гнетъ висѣли въ воздухѣ. Только нѣмцы, мадьяры, да матросы чувствовали себя свободно.

На Арбатѣ я слѣзъ. Въ ближайшемъ переулкѣ съ деревянными тротуарами я нашелъ наше Управленіе. Оно занимало небольшой особнячокъ съ мезониномъ. Первый, кого я встрѣтилъ въ Управленіи, былъ мой старинный пріятель Андрей Тикъ. Онъ стоялъ у вѣшалки и говорилъ о чемъ-то съ курьеромъ.

— Андрей, — позвалъ я.

Онъ повернулъ голову.

—Это ты, Валеріанъ? — недовѣрчиво спросилъ Андрей и подошелъ еще ближе удостовѣриться, не обманываютъ-ли его чувства. Но я не выдержалъ и фыркнулъ.

— Откуда ты?

— Изъ плѣна.

— Ну, здравствуй, коли не шутишь...