Творения. Том первый. СЛОВА.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Своей догматической деятельностью вообще и в отношении к учению о Святой Троице в особенности св. Григорий Богослов оказал неоценимые услуги прежде всего Церкви своего времени. При том необычайном интересе к догматам и сильном брожении богословской мысли, какие мы видим на Востоке в четвертом веке, когда всякий хотел стать богословом и когда, так сказать, догматизировало все, Церковь как нельзя более нуждалась именно в таком таланте и с таким характером и направлением богословской деятельности, с какими выступил наш Богослов. Среди многочисленных и разнообразных еретических доктрин, подрывавших христианство в самых его основах и быстро распространявшихся в христианском обществе, христианская истина, казалось, совершенно исчезла, и человеческий разум, сбившись с пути и потеряв под собой действительную почву, блуждал, постепенно изобретая одну ложь за другой. Толпы слабых в вере и простодушных христиан, неспособных к строгой и серьезной оценке возникавших еретических теорий, следовали им единственно по увлечению их внешней мнимо научной формой, не вникая в самую сущность проповедуемых ими идей. Понятно, какое важное значение и влияние должно было иметь слово св. Григория в такое время, – время господства самых разноречивых и ложных богословских систем. Оно служило самым сильным и решительным протестом против всех тогдашних догматических заблуждений. В нем со всей ясностью и осязательностью разоблачались от своей обольстительной наружности еретические теории, увлекавшие неопытных людей, ниспровергались все мнимые опоры, на которых утверждались еретики и которыми они надеялись удержаться в умах современного им общества. Кому казались правдоподобными софистические доказательства еретических учителей, тот мог найти в творениях св. Григория полное и решительное опровержение их, основанное на истинных началах диалектики, мог тем же философским путем дойти до убеждений, совершенно противоположных еретическим. А кто смущался или увлекался доказательствами, приводимыми еретиками в пользу их теорий из Священного Писания, тот мог убедиться из произведений великого Богослова, что все эти доказательства благоприятны для еретиков только по видимости, именно – под условием ложного толкования и понимания их, и что, напротив, слово Божие представляет бесчисленные свидетельства в пользу православного и против еретического учения. Вообще для каждого, читавшего творения Назианзина, было очевидно, что все еретики, прикрываясь маской искреннего благочестия и действуя по видимости в интересах религиозной истины, в действительности были далеки от сущности и духа христианского учения, а проповедуемые ими теории противоречат самым коренным его верованиям и подрывают его в самом основании.

Еще существеннее и важнее значение догматической деятельности св. Григория Богослова представляется с ее положительной стороны. Конечно, не новые или неслыханные истины проповедовал Богослов-Назианзин, но те же самые, какие Церковь Христова исповедовала с самого начала своего существования. Но эти истины в его творениях впервые открылись в таком блестящем виде, с такой полнотой, ясностью и убедительностью, каких мы не видим ни у одного из церковных писателей ни предшествующих, ни последующих веков. Христианское богословие, после нескольких предварительных попыток изложения его в научной и систематической форме, в произведениях св. Григория впервые явилось в той форме стройного и гармонического сочетания веры и знания, религии и философии, при которой оно вполне удовлетворяло религиозным потребностям своего времени. Даже такой таинственный и непостижимый христианский догмат, как догмат о Святой Троице, под искусным пером св. Григория получил такое ясное раскрытие, что стал, так сказать, близок к слабым человеческим понятиям и если в прежнем своем состоянии удовлетворял одной благочестивой потребности внутреннего религиозного чувства, то теперь мог удовлетворять и другой благородной потребности человеческого духа – потребности разумного исследования религиозной истины и стать не только предметом веры, но и предметом ясного и полного убеждения. Обладая глубоким философским умом и необыкновенной силой отвлеченного мышления и водимый духом Божественного учения, св. Григорий Богослов раскрыл этот высочайший догмат с такой ясностью и полнотой, как это только возможно для одного из таинственнейших христианских догматов, и доказал его так несомненно, как несомненно для всех бытие слова Божия, бытие всей христианской религии. В этом отношении догматическое учение его являлось не только надежной опорой для людей с положительным образом христианского мышления, но оно вполне удовлетворяло и людей с пытливым и скептическим умом, искавшим всему причины и основания.

С достоинствами научной формы произведений Назианзина соединялись и достоинства его языка. Внимательное изучение и близкое знакомство с классическими произведениями древности образовали в великом христианском ораторе язык, полный величия, блеска и изящества, – язык, каким говорили и писали знаменитейшие греческие ораторы и философы. Покорный гению Богослова, греческий язык в его творениях получил наилучшее употребление для выражения новых понятий христианской веры. И с этой стороны произведения св. Григория вполне удовлетворяли требованиям самого строгого ораторского вкуса. Легко понять после этого, какое сильное и чарующее действие производило на слушателей возвышеннейшее и красноречивейшее слово Богослова-оратора. Когда среди толпы «скороспелых мудрецов» и непризванных учителей, далеких от истины и неспособных подняться выше земного и плотского, с константинопольской кафедры раздалось могучее слово Григория – этого глубокомысленного провозвестника истины и правды, истинного витии, руководимого и укрепляемого Духом Божиим, то со всех сторон стекались к нему люди всякого рода, без различия пола и возраста, образования и религиозных убеждений, и теснились около него огромнейшей толпой с такой силой, что напор их едва выдерживала решетка, отделявшая его от слушателей.[1372] Что происходило в храме, в котором собирался народ для слушания его вдохновенных проповедей, – об этом всего лучше и красноречивее рассказывает сам св. Григорий. Некогда, после удаления его с кафедры константинопольской, ему представилось в сновидении, что он снова находится в храме Анастасии. «Народ, – говорит он, – желавший слушать мое слово, стоял, разделившись на части. Одни, не привыкшие и не хотевшие возвышаться мыслью, требовали от меня слова простого и доступного пониманию, другие желали речи возвышенной и витиеватой – и это именно те, которые старались исследовать и нашу, и чуждую нам мудрость. С обеих сторон слышались крики, в которых выражались противоположные желания слушателей. Но из уст моих изливалась единичная Троица, сияющая тремя явленными нам красотами. Звучным голосом, потоками пламенеющего духа и порывами речи поражал я своих противников. Одни приходили в восторг и хвалили, другие стояли в безмолвном удивлении, иные издавали еще какие-то звуки, а некоторые возражали только мысленно, потому что их возражение, прежде чем разрешиться в слове, замирало в самых болезнях рождения; а иные вступали в открытую борьбу, как волны, поднимаемые ветрами. Но красноречие услаждало всех – и красноречивых, и сведущих в священном и благочестивом слове, и наших, и пришлых, и даже тех, которые, будучи почитателями пустых идолов, весьма далеки от нас».[1373] Это был сон, но он, без сомнения, повторил Богослову только то, что было прежде в действительности. В храме Анастасии, который он сам устроил в Константинополе, св. Григорий действительно, говорил свои догматические «Слова», и в особенности «Слова о богословии»; там действительно «из уст его изливалась единичная Троица, сияющая тремя явленными нам красотами»; там действительно он поражал своих противников «звучным голосом, потоками пламенеющего духа и порывами речи». Неудивительно поэтому, если св. Григорий Богослов своими «Словами» в Анастасии действительно «воскресил» почти уже совершенно исчезавшее в царственном городе Православие и не только дал ему сильнейшее оружие против всех врагов его, но и утвердил его навсегда.

Столь важная и плодотворная для Церкви своего времени, догматическая деятельность св. Григория Богослова не утратила своего значения и в последующие века. После победы над ересями четвертого века она и впоследствии оказала весьма важные услуги защитникам Православия в борьбе их с различными еретиками, появлявшимися в течение последующей церковной жизни. Это надобно сказать в особенности по отношению к двум главнейшим христианским догматам, раскрытым св. Григорием с наибольшей ясностью, подробностью и основательностью, – о Святой Троице и о Лице Иисуса Христа. В бессмертных творениях Назианзина церковные писатели всех времен находили богатую сокровищницу доказательств и оснований высочайшего христианского догмата о Святой Троице и весьма часто обращались к ним в своей полемике с антитринитариями, появлявшимися в Церкви до последнего времени в различных формах и с различными особенностями, в сущности же только повторявшими прежние антитринитарные системы. Равным образом полемика св. Григория Богослова с Аполлинарием и раскрытие им положительного церковного учения о Лице Богочеловека заключала в себе главные основания к опровержению и других христологических ересей, появившихся в следующие века христианства, именно – несторианства, монофизитства, монофелитства и адопцианства. Все эти ереси стоят в прямой и логической связи между собой: как монофелитство было следствием монофизитства, так и адопцианство было логическим выводом и следствием несторианства и как в основании первых двух ересей было ложное понимание природы или естества (οὐσία) в отношении к Богочеловеку, так в основании двух других было заблуждение относительно Лица (ὑπόστασις) в Иисусе Христе. Пользуясь вполне точным и определенным раскрытием этих двух понятий, сделанным св. Григорием в полемике с арианами по вопросу о различии в воплотившемся Сыне Божием двух естеств и аполлинаристами по вопросу о единстве Лица в Богочеловеке при двух полных и совершенных естествах, церковные писатели последующих веков уже легко могли опровергать современные им заблуждения и продолжать раскрытие и уяснение вопроса о способе соединения в Иисусе Христе двух естеств, Божеского и человеческого. И вообще все догматическое учение св. Григория Богослова, при своем строго православном направлении, при своей научной форме, ясности, точности и определенности изложения, красоте и изяществе языка, представляет блестящий образец христианского богословия для всех последующих веков.

Недаром Назианзин всегда пользовался в Церкви огромным влиянием и глубоким уважением наравне с другими первоклассными церковными писателями, вселенскими светилами и столпами Православия. Уже современники его смотрели на него, как на своего учителя, и со всех сторон спешили к нему слушать его возвышеннейшие уроки богословия. При недостатке богословских школ, в особенности на Западе, в эпоху св. Григория молодые богословы – нередко и люди зрелых лет, – как известно, избирали себе одного из знаменитых в то время богословов и под его руководством старались образовать себя – явление, какое нередко повторялось и в истории наук и искусств, пока последние находились в свободном состоянии и не сосредоточились в школах и академиях. Св. Григорий был именно таким богословом, слава которого, распространившись по всему тогдашнему христианскому миру, привлекала к нему многочисленных слушателей и учеников, не говоря уже о Востоке, даже с отдаленного Запада. Блаженный Иероним, муж, знаменитый ученостью и обширными познаниями, услышав о Назианзине, оставил свое уединение и из пустынь сирийских прибыл в Константинополь единственно для того, чтобы послушать его учение. Публичные беседы Богослова и еще более его домашние занятия изъяснением Священного Писания до того увлекли западного богослова, что он решился сделаться учеником его и все время почти двухлетнего пребывания своего в Константинополе неотлучно находился при нем. Ученику было в то время около пятидесяти лет, и он был только немногим моложе своего учителя. Однако ж впоследствии он всегда отзывался о своем учителе не иначе как с величайшей похвалой. В очень многих местах своих произведений он с чувством глубокой благодарности называет св. Григория своим «учителем и катехетом» [1374] и замечает, что он многому научился от него в изъяснении Писания [1375] и что в особенности он может гордиться красноречием своего великого учителя.[1376] Склонность Иеронима к аллегорическому изъяснению Священного Писания и глубокое уважение его к восточным отцам и учителям, выразившееся в переводе творений лучших из них на латинский язык, без сомнения, были результатом общения и богословских занятий его с Назианзином. Другой известный ученик, учившийся у св. Григория главным образом Священному Писанию и философии, был Евагрий – тот самый, о котором мы знаем по поводу его вопроса Богослову о сущности Божества. По удалении из Константинополя, где он был, между прочим, архидиаконом св. Григория, Евагрий удалился в нитрийские пустыни и здесь, кроме своей учености и красноречия, прославился в особенности как горячий почитатель и последователь Оригена.[1377] Всего вероятнее, глубокое уважение этого ученого монаха к Оригену было воспитано именно в беседах его с нашим Богословом; только, к сожалению, ученик не сумел удержаться в пределах уважения к александрийской знаменитости своего учителя, который, при всем своем благоговении перед талантом и познаниями Оригена, как известно, чужд был его крайностей и ошибок. Кроме блж. Иеронима и Евагрия, св. Григорий имел весьма много и других почитателей и учеников, с которыми он вел беседы о различных богословских предметах письменно и имена которых известны из многочисленных его писем. Но уважение к великому Богослову и его влияние не кончились с его жизнью: они перешли и на все последующие века. Почти современник его, Руфин, под влиянием глубокого уважения к его личности и благоговения перед его возвышеннейшим и чистейшим учением, взял на себя труд перевести его творения на латинский язык.[1378] В предисловии к своему переводу «Слов» св. Григория он, между прочим, превозносит его в своих похвалах до небес. «Григорий, – говорит он, – муж превосходный во всех отношениях, славный словом и делами, показал церквам Иисуса Христа блестящий свет знания; он представил учение, достойное своей жизни... Нет ничего честнее и святее его жизни, славнее его красноречия, чище и правее его веры, полнее и совершеннее его знания, так как он один только таков, что о его вере не могли, как обыкновенно бывает, спорить и несогласные между собой партии, и та его заслуга перед Богом и Божиими церквами, что кто осмелится допустить в вере что-либо несогласное с Григорием, тот тем самым уже обличает себя в том, что он сам еретик. Ясный признак, что человек держится неправой веры, если он не согласен в вере с Григорием».[1379] Правда, Ульман усматривает «печальное заблуждение» в том, «когда человека с его религиозными мнениями признают масштабом правой веры (следовательно, в известном смысле непогрешимым)», и в силу этого не соглашается с последними словами в суждении Руфина.[1380] Но, очевидно, немецкий критик при этом упускает из виду ту несомненную истину, что учение св. Григория – не его личные ученые мнения, а учение всей христианской Церкви, таившиеся до того времени в глубине сознания ее членов и вылившиеся в творениях великого Богослова, как только в блестящей и наилучшей форме. Эту именно истину со всей ясностью засвидетельствовал блж. Августин, который, ссылаясь на авторитет Назианзина, в одном месте говорит своему противнику (Пелагию): «Ужели тебе кажется недостаточным авторитет восточных епископов в лице одного Григория? Ведь это такая личность, что как он сам не говорил ничего, кроме всем известного в христианской вере, так и те (восточные епископы) не считали бы его столь славным и почтенным, если бы не знали его учения из символа известнейшей истины».[1381] Знаменитый учитель и лучший из западных церковных писателей, блж. Августин был проникнут таким уважением к нашему Богослову, что нередко называл его своим учителем и охотно подражал ему в своих литературных произведениях, как это с очевидной ясностью показывают многие страницы из его «Исповеди». Не менее сильное влияние св. Григория – и нравственное, и литературное – отразилось и на св. Амвросии Медиоланском и других христианских учителях и писателях позднейшего времени. Известно, что св. Иоанн Дамаскин более чем кем-либо руководствовался Богословом в своем изложении веры.[1382] Св. Максим Исповедник называет его «πολύφημον καὶ θεοφόρον διδάσκαλον, μέγαν ἐκκλησίας κήρυκα, τὸ θεῖον τοῦ Χριστοῦ στόμα, μέγαν ἐν θεολογίᾳ».[1383] Не только отдельные лица, но даже целые Соборы относились с величайшим уважением к личности св. Григория и придавали высокое значение его учению в делах веры. Так, уже Третий Вселенский Собор, Ефесский, цитирует св. Григория Богослова как авторитет. Седьмой Вселенский Собор неоднократно применяет к нему название «соименника богословия» (ὁ τῆς θεολογίας ἐπόνομος).[1384] Но всего лучше христианская Церковь выразила свое уважение к св. Григорию, почтив его именем Богослова, одинаковым с именем великого таинника Христова, апостола Иоанна Богослова.

Некоторые «Слова» и священные песнопения св. Григория, отличающиеся особенной торжественностью и священным величием, обратили на себя внимание церковных песнопевцев и открыли им в творениях Богослова богатый источник, из которого они в изобилии почерпали для своих священных песнопений. Таким образом целые места из творений Назианзина вошли в богослужебные книги православной Церкви. Так, хвалебный гимн «Тебе Бога хвалим», известный под именем св. Амвросия Медиоланского, в сущности есть не что иное, как обработка и подражание хвалебно-молитвенному гимну св. Григория «Πρὸς Θεόν».[1385] В канонах и стихирах, составленных на великие праздники Христовы и праздники святых известными песнопевцами св. Иоанном Дамаскиным и Косьмой Маюмским, встречаются нередко буквальные заимствования из «Слов» св. Григория. Например, в каноне св. Иоанна Дамаскина на Святую Пасху постоянно встречаются выражения из «Слов» Назианзина на тот же праздник: «Воскресения день, просветимся людие! Пасха Господня, Пасха!..», «Очистим чувствия и узрим...», «На божественней стражи богоглаголивый Аввакум да станет с нами...», «Вчера спогребохся Тебе, Христе, совостаю днесь, воскресшу Тебе...», «Сей нареченный и святый день, един суббот царь и господь, праздников праздник...». В канонах на Рождество Христово и Богоявление, составленных св. Косьмой Маюмским, – точно такие же заимствования; например, первый ирмос: «Христос раждается, славите, Христос с небес, срящите...» – весь взят из «Слова» св. Григория на тот же праздник. В церковной службе на Святую Пятидесятницу самая первая стихира между вечерними стихирами «Пятидесятницу празднуим, и Духа пришествие, и предложение обещания...» также взята из «Слова» св. Григория на этот праздник.[1386] Кроме того, из похвальных «Слов» св. Григория на память св. Маманта, св. Маккавеев, мучеников и других святых мужей многое вошло в церковные песнопения на память тех же святых мужей или других, подобных им; такова, например, песнь «Человече Божий, верный рабе, строителю таин Божиих...», которой Церковь ублажает своих святителей, достойно совершивших пастырское служение.

При такой важности и высоком значении и в богословском, и в литературном отношении творения св. Григория Богослова, естественно, очень скоро должны были обратить на себя серьезное внимание и возбудить к себе научный интерес и любознательность. И действительно, с ранних пор они сделались предметом самого внимательного изучения. Почти при жизни еще св. Григория творения его стали переводить на другие языки. Вслед за переводом Руфина на латинский язык, о котором мы недавно упомянули, в скором времени появились переводы и на другие языки – сирийский, армянский и потом арабский.[1387] С пятого века творения св. Григория сделались предметом изъяснений, и – нельзя не заметить – в разное время написано было столько комментариев, сколько едва ли было писано на произведения какого-либо другого из церковных писателей.[1388] В особенности же литературный и научный интерес к произведениям Назианзина возрос и распространился с начала шестнадцатого века, со времени первого появления их в печати. С тех пор начало и не перестает появляться множество изданий, переводов и комментариев, свидетельствующих о непрерывном и глубоком интересе и уважении к бессмертным творениям великого Богослова.

Сокращения

ТСО — Творения святых отцов в русском переводе. М., 1843–1864, 1871, 1872, 1880–1891, 1893–1917. Т. 1–69 <72>.

CPG — Clavis Patrum Graecorum. Vol. 2 / Cura et studio M. Geerard. Turnhout: Brepols, 1974.

PG — Patrologiae cursus completus / Accurante J.-P. Migne. Series graeca. Paris, 1857–1866. T. 35–38, 46.

TLG — Thesaurus Linguae Graecae E (CD).

1

В данной электронной книге указатель цитат отсутствует. Прим. fblib.com

2

ВВЕДЕНИЕ. Начиная со слов «Несмотря на простоту Божества, мы можем говорить о Его...», до «...в такой полноте и совершенстве, как Отец знает Сына и Сын – Отца». Прим. fblib.com

3

Так в бумажной версии, скорее всего, опечатка. Прим. fblib.com

4

ВВЕДЕНИЕ. Начиная со слов «Продолжая строго логически развивать учение о Лицах Святой Троицы...», до «...приобрели себе в этой области вселенское значение». Прим. fblib.com

[1372] Orat. XLII, supremum vale, n. 26, col. 492.

[1373] Carm. de seipso, XVI, somnium de Anastasiae ecclesia, quam in urbe Constantini exstruxit, col. 1255, v. 13 et sqq.

[1374] B. Hieronym. Adversus Iovinianum, I, t. II, p. 260: et praeceptor meus Gregorius Nazanaenus (так обыкновенно писал Иероним), virginitatem et nuptias disserens, graecis versibus explicavit. Epistola L ad Domnionem, t. 1, p. 235: Gregorium Nazanzenum et Didymum in scripturis sanctis catechistas habui.

[1375] B. Hieronym. De viris illustribus, cap. 117: Gregorius, vir eloquentissimus, praeceptor meus, quo scripturas explanante didici. Cf. Comment. in Iesai, cap. VI.

[1376] B. Hieronym. Adversus Rufinum, I, t. II, p. 469: numquid in illa epistola Gregorium, virum eloquentissimum, non potui nominare? Quis apud Latinos par sui est? Quo ego magistro glorior et exsulto.

[1377] Sozomen. Historia ecclesiastica, VI, cap. 30.

[1378] B. Hieronym. Adversus Rufinum, I, t. III, p. 486.

[1379] Rufin. Aquil. Prolog. in libros Gregor. Nazianz., ab ipso translatos. Apud Billium in Opp. S. Gregor. Nazianz., t. I, p. 726–727.

[1380] Ullmann. Op. cit. S. 195, n. 1.

[1381] Augustin. Contra Julian. Pelag., I, cap. 15.

[1382] Филарет, архиепископ Черниговский. Историческое учение об отцах Церкви. Т. 2. С. 191.

[1383] Opp. Maximi, edit. Combefis., t. II, p. 61, 119 s.

[1384] Acta concil., edit. Binii, t. III, p. 528, 581, 636, 638, 646, 654, 663, 680.

[1385] Opp. S. Gregor. Theolog., edit. Migne. Poemata dogmatica, carm. XXX, hymnus ad Deum, col. 508–510 (t. XXXVII). Такое мнение, основанное на сходстве того и другого гимна и в содержании, и во многих выражениях, высказано, между прочим, в нашей церковной литературе высокопросвещенным автором «Исторического обзора песнопевцев греческой Церкви» Филаретом, архиепископом Черниговским. 1864. С. 135.

[1386] Филарет, архиепископ Черниговский. Исторический обзор песнопевцев греческой Церкви. С. 129–130.

[1387] См. Assemani Bibl. Orient., t. I, p. 172; t. III. P. 1, p. 23. Neumann. Geschichte d. Armenis. Litteratur. S. 79.

[1388] Кроме многих других комментаторов св. Григория Богослова известны: Нонн (V в.), св. Максим Исповедник (VII в.), Илия, епископ Критский, бывший на Седьмом Вселенском Соборе, Григорий пресвитер, написавший также биографию Богослова, Феофил и Георгий Моцена, Василий, архиепископ Кесарийский (Х в.), Никита Серроний, митрополит Ираклийский (XI в.), Пселл и Николай Доксопатр (того же века), Иоанн Зонара (XII в.), Феодор Вальсамон, Никита Влеммид, Никифор Каллист и др. Некоторые комментарии изданы Биллием, другие Маттеем (Binae orationes Gregorii, Mosquae, 1780), многие же еще не изданы (см.: Филарет, архиепископ Черниговский. Историческое учение об отцах Церкви. Т. 2. С. 167, примеч. 48).