Идеи о справедливости: шариат и культурные изменения в русском Туркестане: читать начало книги онлайн

Подача прошения в ханский дворец могла привести к вмешательству профессиональных судей. Однако судья, вне зависимости от чина, мог проводить разбирательство по делу лишь после того, как ханский дворец выразит согласие на расследование[191]. Как и Саид Мирак, казии получали от ханского дворца указания по работе с делами: к примеру, сверху мог поступить приказ вынести решение об уплате денежной компенсации или же о введении запрета на клевету[192]. На бухарском бюрократическом языке эти указания назывались амр-и ‘али — инструкции ханского суда, которым назначенные судьи следовали вне зависимости от занимаемой ими должности. Оповещение должностного лица о приказе происходило на особой публичной церемонии, во время которой правительственный указ передавался лично в руки получателю. Последний, как и в случае с грамотой о назначении на должность, целовал документ, тер его о глаза и заправлял в тюрбан (табаррук-нама-и кирами ра бусида ба-чашманам малида тадж-и сар намуда). Человек, получивший приказ, в буквальном смысле «носил его, как корону». Данную процедуру, как мы увидим ниже, совершали и казии, когда им отдавался приказ разобрать какое-либо дело. Символический смысл церемонии заключается в том, что получение такого приказа от хана было очень почетно[193]. В следующем примере приводится подробное описание процедуры получения приказа в контексте конкретного судебного разбирательства. Здесь мы видим, что и женщины могли обращаться напрямую к правителю, требуя судебного разбирательства. Мы также видим, что казии могли выступать в роли обвинения, следуя инструкциям ханского дворца.

Из дела Туй-биби становится ясно, что казии играли незначительную роль в разрешении споров. Разумеется, когда эмир повелел казию провести рассмотрение дела, тот действовал от имени государства. Когда ответчики начали отрицать обвинение, возникла ситуация, в которой истица должна была представить доказательства. Однако в этот момент вмешалась третья сторона и добилась полюбовного урегулирования спора[197]. В разрешении конфликта казий исполнял не более чем роль нотариуса: он заверил освобождение обеих сторон от обязательств и доложил правителю, что спор разрешен[198].

Итак, в рамках юридического поля шариата в Бухаре XIX века судьи, как правило, действовали по указанию дворца. Мы должны заметить, что в некоторых случаях стороны добровольно приходили к казиям, а значит, можно предположить, что они не обращались по тому же делу к эмиру. Время от времени мы находим прошения, адресованные бухарскому правителю или ближайшим его приспешникам, из которых становится ясно, что заявители обратились к казию, помолились за благополучие эмира и подали казию жалобу на подозреваемых[199].

Однако и в этих случаях казии, по всей видимости, не имели монополии на исламское правосудие и не могли действовать независимо в рамках территориальной юрисдикции. Из переписки казиев с административным центром эмирата становится ясно, что судьям приходилось регулярно отчитываться в своей деятельности. Лица, занимавшие официальные судейские посты, были ответственны за ведение предварительных расследований и отправление правосудия в своих судах. Судьи должны были докладывать центру о каждом своем шаге, в том числе сообщать об участии в разрешении любых конфликтов. Это касалось как уголовных, так и гражданских дел, несмотря на то что в Бухарском эмирате преступления не было принято делить на категории.

Рассмотрим несколько дел об убийстве. Иногда мы видим, что наследники жертв обращались к казиям, чтобы подать иск против подозреваемых. В подобных случаях казий обычно посылал помощника-служителя (мулазим) провести предварительное расследование. Однако перед этим казий отчитывался перед канцелярией эмира, что по закону имеет на это право, так как придерживается установленного в регионе обычая (мувафик-и та‘амул-и казийан ба мавза‘-и мазкур). Служитель суда собирал местных влиятельных лиц и уважаемых членов сообщества и вместе с ними осматривал труп на предмет насильственной смерти. Если служитель заключал, что покойный действительно был убит, то казий вызывал свидетелей. Если подозреваемые отрицали обвинения, казий не выносил решения, а вместо этого писал доклад, где с почтением уведомлял эмира, что произошло убийство человека, труп был похоронен, а наследник погибшего подал иск об убийстве[200]. Далее казий проводил слушание по делу, только если получал на это санкцию эмира. Данная бюрократическая процедура часто ставила судью в неудобное положение, когда он вынужден был сообщать эмиру о желании провести слушание по делу (мурафа‘а-и анха ра ми пурсида башам), ведь только в случае одобрения со стороны эмира он мог лично вынести решение по делу об убийстве[201].

Отчетность казиев перед эмиром не только отражает принцип работы местной бюрократической системы. Так, были случаи, когда казии обращались к эмиру за санкцией на проведение определенных судебных процедур, которые в другом случае были бы сочтены неправомерными. Бухарский казий Мулла Мухаммад Амин подготовил доклад эмиру, в котором уведомлял его о деле о побоях и женоубийстве, а также последующем задержании убийцы после признания (икрар). Эмир приказал казию провести официальное расследование. Когда судья вызвал стороны по делу, преступник стал отрицать все обвинения в убийстве, а четыре наследника жертвы отказались от иска, не потребовав никакой компенсации. В свете неожиданного разрешения ситуации казий не стал оформлять уведомление об отказе от иска (пушт-и махзар на карда). Вместо этого он написал другой доклад, в котором объяснял, что вынести решение по этому делу может эмир и только эмир и что казий поступит в соответствии с указаниями государя[202].

Как утверждалось выше, переписка казиев с эмиром и его визирями отчетливо демонстрирует, что работники правовой сферы эмирата всегда были обязаны отчитываться перед центром. Например, сохранились письма, в которых казии отчитываются перед эмиром о процедуре снятия показаний и, соответственно, о возможности доверять тому или иному свидетелю. Эта доказательственная процедура проходила следующим образом. Сначала казий оповещал главного визиря (кушбеги) о том, что одна из сторон дала показания во время слушания. Вслед за этим бухарская канцелярия отдавала приказ другому судье[203] (в некоторых случаях – кази-калану)[204] проверить достоверность (тазкийа) доказательств, представленных свидетелями[205]. Тот выяснял, насколько честны свидетели, и сообщал полученную информацию бухарской администрации[206]. Казий же, проводивший слушание по делу, ожидал дальнейших указаний из центра.

Казалось бы, бесконечная переписка между казиями и канцелярией эмира была не более чем пустым театром, где правоведы на бумаге разыгрывали подобострастное почтение к государю, а по факту просто продолжали делать свою работу, не дожидаясь разрешения правителя. Однако это является заблуждением. За пустую растрату чернил и бумаги казиям было бы сложно отчитаться; судя по огромному числу записей, накопившихся к моменту российского завоевания в мусульманских канцеляриях, от этой идеи можно отказаться сразу. Вместо этого давайте обратим внимание на имеющиеся архивные доказательства. С одной стороны, они демонстрируют, что независимая деятельность казиев со временем подвергалась все более суровым ограничениям. С другой стороны, архивные документы проливают свет на систему обвинительной власти, в рамках которой судебные расследования и другая деятельность казиев происходили, как правило, с санкции государства. Возможно, наиболее явно эта тенденция была представлена в Хорезме. Когда в 1910 году случился неурожай[207], Саид Ислам Ходжа, главный визирь при Исфандияр-хане (годы правления: 1910–1918), отправил казиям Астаны (небольшого города в 16 километрах от Хивы) особый приказ. Согласно этому приказу, казии не имели права скреплять своими печатями документы, в которых упоминаются, к примеру, хлопок или зерно. Кроме того, если проситель обращался к казию по делу, связанному с распределением продуктов сельского хозяйства, то казию следовало перенаправить его в ханский дворец. Соответственно, приказ состоял в том, чтобы казии не рассматривали дела по определенным вопросам без особых санкций (би рухсат)[208].

Лица, обращавшиеся в ханский дворец за правосудием, имели в своем распоряжении еще один инструмент. Подавая жалобу в ханский суд, истец мог попросить назначить доверенное лицо для наблюдения за процессом (аз барай-и хакикат-и ан амин талаб шуда)[209]. В источниках эти назначаемые лица называются по-разному: амин[210], махрам, ясавул. Несмотря на то что доверенный представитель назывался разными терминами, он всегда назначался из числа служителей суда (аз гуламан-и дарбар-и ‘али)[211], а следовательно, действовал от имени ханского дворца. Как правило, доверенный представитель получал приказ присоединиться (хамрах) к другим должностным лицам, чтобы провести вместе с ними официальное расследование (тахкик). Представитель, например, официально информировал казия о его назначении. Хан передавал доверенному представителю официальное письмо с инструкциями для казия. Письмо, как правило, было написано на обратной стороне искового заявления. В нем могла содержаться краткая информация или даже единственная фраза: «Запрошен доверенный представитель» (амин талаб шуда). На обратной стороне заявления казий также находил предназначенные ему указания. Вот одно из них:

Неясно, как в точности были разделены обязанности доверенного представителя и казия. Из некоторых докладов видно, что казий играл в разбирательстве большую роль, в то время как доверенный представитель выполнял сугубо вспомогательные функции[213]. Однако в других случаях мы видим, как эти два представителя закона совместно проводили расследование и выносили решение по делу[214]. Существует и третий вариант их взаимоотношений: доверенный представитель добивался полюбовного разрешения спора, в то время как казии оформляли необходимые документы[215] и подготавливали доклад о закрытии дела для ханского дворца. Ниже приведен пример подобной процедуры:

Очевидно, судебным процессом, описанным в этом докладе, руководил служитель (гулам) ханского дворца, а не казий, скрепивший документ печатью на оборотной стороне. Нет здесь и никаких упоминаний о том, чтобы какой-либо судья помогал доверенному представителю. Тем не менее ясно, что в процессе принимал участие тот же казий, что оформил отказ от иска. Однако наличие казийской печати на обороте доклада предполагает, что назначенный ханским дворцом представитель осуществлял правосудие в строгом соответствии с шариатом. Следовательно, судейская должность не являлась обязательным условием для проведения слушания по делу в соответствии с исламским законом. Для сторон не имело значения, что Саид Пахлаван, не имея судейского звания, выступает от лица шариата. Важнее было то, что он представлял государство и его обвинительную судебную власть.

Таким образом, в Бухаре XIX – начала XX века подданный мог обратиться в ханский суд и прибегнуть к услугам доверенного представителя для разрешения конфликта, при этом участие профессиональных судей было необязательным. Приведем пример такого разбирательства:

Ханский дворец придерживался данной схемы при рассмотрении любых гражданских споров между подданными[219] – к примеру, дело, о котором говорилось во фрагменте выше, – а также групповых конфликтов, например споров между пастушескими и кочевыми общинами о разграничении собственности. Одним из таких конфликтов была ситуация, возникшая между племенем юкакчи и казахами по поводу права на садовую землю и небольшой участок со льготным налогообложением. Обратившись в ханский дворец, истцы оформили исковое заявление и потребовали назначить доверенного представителя. Им стал человек по имени Сулейман-бек. В докладе указано, что он лично пришел на место судебного разбирательства, вызвал обе стороны и провел расследование в соответствии с исламским законом (бар вафк-и шар‘-и шариф пурсида). В ходе процесса аксакалам удалось примирить стороны. Истцы отказались от обвинений в обмен на обязательство уплатить десятину размером в десять танабов. Стороны также оплатили услуги (хизматана) доверенного представителя[220].

Формальное ходатайство о назначении доверенного представителя гарантировало участие ханского дворца в разрешении любых споров. Дворец не ограничивался разрешением крупных финансовых конфликтов и не отдавал первоочередного предпочтения делам высокопоставленных лиц. Не запрещалось обращаться в ханский суд и за помощью в разрешении мелких скандалов; бухарские чиновники не чуждались вмешательства в семейные распри и случаи, связанные с личным горем. Следующий пример может проиллюстрировать, насколько хорошо подданные Бухарского эмирата были осведомлены об услугах ханского суда и как часто они ими пользовались. Некая Шарифа-бегим из Кумушкента (Каматский район, недалеко от современного Вабкента, к северу от Бухары) заявила претензию на землю площадью около 16 танабов, один двор, одну пристройку для хранения сельскохозяйственных орудий (амлак-хана) и четыре тысячи таньга наличными против своего мужа Лутфуллаха. Истица обратилась в ханский дворец, помолилась за благополучие господина и попросила назначить доверенного представителя (амин талаб шуда). Суд оформил документ, в соответствии с которым доверенным представителем был назначен Шах-Мурад-бек. Вместе с одним из служителей суда Шах-Мурад-бек пришел на место, вызвал обе стороны и допросил их согласно исламскому закону (тарафайн ра ба-мурафа‘а-и шар‘ийа хадир кунанида бар вафк-и шар‘-и шариф пурсидам). Из доклада о судебном решении мы узнаем, что Лутфуллах согласился на необратимый развод с женой (йак талак-и байин харам гарданида) в обмен на пятьсот таньга и полтанаба земли. Стороны пришли к соглашению, и конфликт был разрешен. Шах-Мурад-бек получил плату за услугу в соответствии с местным обычаем (аз ру-йи та‘амул). Таково содержание дела, приведенное в докладе для канцелярии эмира[221].

Почему Шарифа-бегим обратилась именно в ханский дворец? Плата за работу казия явно не была причиной, по которой истица предпочла услугу доверенного представителя, ведь обращение в ханский суд стоило столько же, сколько рассмотрение дела казием. Более того, подданные регулярно жаловались, что доверенные представители требуют завышенную плату[222] за свои услуги; из документов мы узнаем, что бухарская администрация принимала неоднократные меры по регулированию тарифов на услуги доверенных представителей.

Подданные имели возможность выбрать тот суд, где они получат больше выгод и преимуществ. Соответственно, есть основания полагать, что в глазах просителей ханский суд как институт отличался от казийского суда. Так, хорезмские судебные повестки извещали получателей о необходимости обратиться за разрешением спора к казиям (шари‘атга килиб) либо же потребовать назначить доверенного представителя из числа служителей ханского суда (хандин ясавул)[223]. Подобная практика обращения к правителю является доказательством феномена «forum shopping» – поиска наиболее удобной юрисдикции.

Однако наличие возможности выбирать юрисдикцию по принципу личного удобства не предполагает, что ханский дворец и казийские суды являлись взаимно исключающими местами разрешения споров или же что в них применялось различное процессуальное законодательство. Документы, процитированные выше, и подобные им источники указывают на то, что доверенные представители опирались на шариатскую правовую доктрину и прецеденты, отсылающие к локальной традиции исламского права. Как убеждают нас доклады эмиру, доверенные представители так же, как и казии, проводили слушания в соответствии с исламским правом. Во всех документах встречаются одни и те же юридические формулы. Как доверенные представители, так и казии старались добиваться внесудебного разрешения спора при участии третьих лиц, избегая очных ставок и вынесения приговоров. Также источники говорят о том, что доверенные представители нередко сотрудничали с казиями. Несмотря на то что суд представителей ханского дворца и шариатский казийский суд с точки зрения подданных были различными источниками права, в действительности обе эти судебные инстанции входили в единое исламское юридическое поле, и каждая из них была подотчетна государству. Следовательно, принципиальное различие между ними носит скорее логистический, чем процессуальный характер. Казийские кабинеты имели удобное расположение: в каждую местность назначался свой казий. В случае же, если подданный хотел воспользоваться услугами доверенного представителя от ханского дворца, ему нужно было приехать в Бухару или Хиву, там подать прошение и, кроме того, покрыть расходы доверенного представителя во время расследования.

В целом процедура подачи жалобы в эмирский или ханский суд помогала ограничить риск судейского произвола. Другими словами, иск, поданный в Бухаре или Хиве, сигнализировал о несогласии истца с суждением местного казия и представлял собой способ вывести дело из-под юрисдикции местных властей. В этом смысле факты обращения к правителю или местному хакиму[224] вместо казия демонстрируют, что подданные в общих чертах понимали принципы социального контроля в государстве. Ранее мы познакомились с исламским ученым по имени Бака Ходжа. Трудности и лишения, с которыми он столкнулся, мы будем здесь рассматривать как хрестоматийный пример. Будучи назначенным в город Керки – важный торговый пост на Амударье (бывший г. Атамурат в Туркменистане) – во время правления эмира Музаффара ад-Дина (1860–1885), он с трудом стал привыкать к обычаям туркмен. Бака Ходжа совсем не был рад, что местные аксакалы дарили ему ковры в знак гостеприимства. Все подарки он упрямо отвергал, взваливая их обратно на плечи дарителей и прогоняя последних из кабинета. Казий был возмущен тем, насколько распространено среди туркмен то, что с его точки зрения было взяточничеством (‘адат-и аксар-и туркманийан пара-хвур ва ришват-хвур), и пожаловался местному хакиму. Тот, однако, принял сторону населения и написал эмиру письмо, в котором обвинил Бака Ходжу в некомпетентности. Далее история говорит, что ханский суд направил в провинцию уполномоченного представителя (тахкикчи) для проведения расследования. В результате Бака Ходжа был снят с должности[225]. Таким образом, мы видим, что туркмены смогли избежать введения нового судебного режима и избавиться от бухарского правоведа, по крайней мере в этот раз. Данный рассказ демонстрирует, насколько судьба казия зависела от отношения к нему местного населения.

Просители осознавали, что ни один назначенный правителем судья не обладает эксклюзивным правом на судопроизводство. Бухарские материалы начала XX века показывают, что мусульмане обращались с жалобами к представителям государства, поскольку именно они обладали авторитетом, необходимым для того, чтобы склонить стороны к мирному соглашению и вынести формальное или неформальное решение. Ниже приводится один из докладов, свидетельствующих о расширении юридических полномочий хакимов в провинциях:

На выбор подданными судебной инстанции сильно влияли личные отношения. Если сторонам не нравился тот или иной работник юридической сферы, они старались обратиться во дворец эмира или хакима, чтобы избежать взаимодействия с чиновником, вызывающим неприязнь. К примеру, если недавно назначенный казий был еще не знаком сообществу, жители могли относиться к нему с недоверием и подозревать, что он будет их притеснять (джабр ва нафсанийат), пренебрегая их интересами. В одном из таких случаев местные жители, обратившись во дворец правителя, смогли добиться назначения местного муллы на должность заместителя судьи (на’иб-и кази)[227].

Если тяжущиеся стороны могли предугадать исход дела заранее или предпочитали упростить судебную процедуру, они были вправе обратиться напрямую к казию. Ниже приведен рассказ знаменитого бухарского интеллектуала Садр ад-Дина ‘Айни о деле, истцом в котором выступил Яхья Ходжа – набожный ученый, который прославился в Бухаре тем, что порицал духовенство и служителей суда за попустительство греха. Яхья Ходжа подал иск против муллы по имени Кари Сами‘, который носил огромные четки, чем выставлял свою набожность напоказ, и наживался на доверчивости людей. Истец сфальсифицировал несколько правовых документов (худжджаса-и сахта-и шар‘и), с помощью которых смог обвинить ответчика в посягательстве на территорию своего двора, и «потащил его в казийский суд». Дело дошло до кази-калана, который обязал Кари Сами‘ выплатить 15 000 таньга в обмен (бадал) на двор. В этот момент Яхья Ходжа любезно согласился на мирное урегулирование спора (сулх-нама) при том условии, что Кари Сами‘ заплатит казию нужную сумму наличными. Обвиняемый согласился с предложением и принес деньги в суд. Когда судья уже собирался оформить отказ (ибра’) от иска и передачу (таслим) суммы, Яхья Ходжа попросил его не ставить печать на документах. Истец объяснил, что хочет на время вернуть деньги обвиняемому по доверенности (бе-тарз-и аманат), и убедил казия вернуть ему подделанные документы. Он сказал казию, что если Кари Сами‘ пообещает не размахивать четками и не обманывать людей, то снимет с него обвинение; в противном же случае, если Кари Сами‘ снова будет заниматься мошенничеством (харакаса-и фарибгарана), Яхья Ходжа обратится в суд с той же жалобой и в этот раз уже потребует судебного постановления о выплате компенсации (бадал-и сулх ра талаб хохам кард)[228]. Нет оснований сомневаться в том, что Яхья Ходжа видел, как будут развиваться события, еще до обращения в суд; поэтому ему удалось манипулировать действиями судьи.

2. О публичном измерении права

Переосмысление контуров исламского юридического поля требует, чтобы мы рассматривали население в качестве одного из правовых акторов этого поля. Местные жители, обращаясь в суд, приводили в действие описанную мною выше правовую систему. Именно они были потребителями правосудия. Так как они не были специалистами по вопросам права, они должны были обращаться к правоведам и улемам за экспертными знаниями. Тем не менее местное население все же обладало некоторыми познаниями в сфере закона, позволяющими им подавать в суд и требовать компенсации ущерба. Эти познания и лежали в основе представления подданных о собственных правах, о добре и зле. Назовем эти представления «общими знаниями».

Если мы говорим о том, как люди представляют себе законность, то мы должны также обсудить, что конкретно известно этим людям и каковы их «способы познания» права. Как выстроить данное рассуждение? Можно пойти по пути, продиктованному практическим умом, и попробовать разграничить информацию и знание, как это делает Питер Бёрк в книге «Социальная история знаний» (A Social History of Knowledge). Бёрк замечает, что «необходимо разделять знания и информацию, отличать навыки (knowing how) от теоретических представлений (knowing that), четко обозначенное – от само собой разумеющегося <…> а относительно „сырое, конкретное и практическое“ <…> [от] того, что было создано, обработано или систематизировано посредством разума»[229].

Целесообразность такого подхода стоит под вопросом. Вне зависимости от своих целей и задач индивиды, как правило, получают уже осмысленные другими людьми сведения о таких явлениях, как налогообложение, кулинарные рецепты или магические приемы; то есть эти сведения возникают в результате когнитивных процессов, проходивших ранее в сознании других индивидов[230]. Более практичным представляется подход, где применяется концепция знаний, предложенная антропологом Фредриком Бартом. Под «знаниями» Барт понимает «переживания (личные взгляды), а также информацию, закрепленные навыки, словесные описания и концепции – все способы понимания, посредством которых мы формируем переживаемую и осмысляемую реальность»[231]. Согласно данному представлению, знания представляют собой скорее личные интерпретации фактов, чем корпус разрозненной информации: «…знания обеспечивают людей материалом для размышлений и предпосылками к действиям»[232].

В Средней Азии XIX века общие знания о праве входили в так называемый «публичный архив» (термин Дэниела Лорда Смэйла)[233]. Общие знания о праве существовали просто потому, что некоторые правовые практики выполнялись публично, а память об этих практиках имела важное значение для сохранения местных традиций. Как иначе можно объяснить существование множества частных собраний исламских юридических документов Средней Азии? Вероятно, общим знанием было то, что для гарантии соблюдения собственных прав каждому следовало хранить наготове вещественные доказательства для суда. Например, чтобы гарантировать право на земельный участок, необходимо было получить и затем хранить документы, в которых засвидетельствовано это право[234]. Для жителей Средней Азии не было ничего сложного в том, чтобы познать основы доказательства в исламском праве, практикуемые в регионе. Прежде всего, суд требовал, чтобы истец представил доказательство (байина) в поддержку своего заявления; этим доказательством могло служить письменное подтверждение определенных прав. В правовой культуре, где предпочтение отдавалось устному свидетельству, в XIX – начале XX века существовали и специалисты, признававшие доказательную силу за документами[235]. Данный феномен иллюстрируется в следующей фетве:

Народные знания касались не только функционального значения документов. Людям также были известны определенные юридические принципы. Очевидно, любой бухарский подданный знал, что если труп его жены найдут рядом с трупом мужчины, с которым она, предположительно, ему изменяла, то с большой вероятностью он избежит меры возмездия, поскольку убийство будет расценено как совершенное в состоянии аффекта. Следующий пример знакомит нас с одним из подобных дел об убийстве. Знатный бухарец (бай)[237] был обвинен в том, что при разных обстоятельствах убил свою жену и еще одного мужчину, а после этого положил трупы вместе, чтобы создать впечатление, что он застал людей во время полового акта. Пострадавшая сторона сочла, что убийца инсценировал место преступления, чтобы представить двойное убийство как непредумышленное (хадр)[238]. Если бы замысел преступника остался нераскрытым, он мог бы обойтись компенсацией за кровь и избежать меры возмездия и уплаты более крупного штрафа (см. ил. 5):

Это не единственный случай инсценировки места убийства в Бухаре[242]. Например, однажды после получения судебного доклада эмир приказал одному из служителей испросить у муфтия юридическое заключение по поводу двойного убийства. Муфтий постановил, что «если двое были убиты в одном месте и там пролилась их кровь, то компенсация за кровь должна иметь размер, соответствующий компенсации за непредумышленное убийство [хун-и анха хадр мибашад]. Соответственно, убийца не подлежит никакому дальнейшему наказанию [ба-катил-и мазкур чизи лазим намишавад]. Если наследники жертв решат, что те были убиты безвинно [ба-на хакк кушта], им следует подать иск, а убийца должен принести клятву»[243].

Мы видим, что даже на периферии члены джамаата были осведомлены о подобных судебных предписаниях. Соответственно, мы можем предположить, что существовало некоторое пространство обмена знаниями, в рамках которого население получало информацию о нормах судопроизводства от специалистов. Среднеазиатские судебные документы, составленные из смеси юридического языка и обиходной речи, демонстрируют смешение культурных практик: профессиональный опыт правоведов применяется наравне с непрофессиональными знаниями собеседников в чайхане. Можно предположить, что в таких крупных городах, как Самарканд, Бухара и Хива, где значительную часть городского ландшафта занимали медресе, базовое представление о законе имели люди самого разного происхождения.

Я ни в коем случае не утверждаю, что юридические специалисты в действительности не являлись экспертами. Как мы видели выше, грамоты о назначении на различные юридические должности свидетельствуют о том, что лишь казиям и муфтиям было дозволено выполнять определенные функции и пользоваться профессиональными прерогативами. У кочевников также имелся человек, наделенный обязанностями судьи, который имел монополию на применение силы в случае нарушения исламского закона[244]. Я предлагаю иной подход и утверждаю, что рядовые подданные строго следили за соблюдением закона и осуждали отклонение от местных обычаев и общепринятых порядков.

[191] См. государственные указы, адресованные верховному судье (кази-калану) Мулле Мир Садр ад-Дину: АМИКИНУз. Безымянное собрание арабографических документов. Серии № 396a, 398. Ср.: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Docs. 190, 197. Краткая биография Муллы Мир Садр ад-Дина, «одной из самых влиятельных фигур бухарской юридической элиты в период с начала 1860-х до начала 1880-х годов», приведена там же: doc. 85, ref. 2.

[192] АМИКИНУз. Безымянное собрание арабографических документов. Ед. хр. № 396a: «ваки‘ан чунин башад хакикат-и у ра тахкик карда даниста танга-и у ра гирифта дада»; 398: «ма‘лум шавад байад ка тахкак карда [нрзб] ман‘ намуда ‘ар-и у ра [нрзб]».

[193] ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 20. Л. 47, 91; Д. 22. Л. 58.

[197] Подобное посредничество я подробно описываю в следующей статье: Sartori P. The Evolution of Third-Party Mediation in Sharī‘a Courts in 19th– and Early 20th-Century Central Asia // JESHO. 2011. Vol. 54. № 3. Р. 311–312.

[198] Десятки таких дел можно найти в архиве: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1761–1765.

[199] ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1762. Л. 15: доклад казия Муллы Файзуллы Ходжа эмиру (без даты и печати); Л. 21: доклад казия Муллы Са‘даллаха Судура бухарскому эмиру (без даты и печати); Л. 23: доклад казия Муллы Иманаллаха Ходжи эмиру (без даты и печати); Л. 24: доклад казия Муллы Мир Кудраталлаха ра’иса эмиру (без даты и печати).

[200] «ин ду‘агуй мурда-и мазкура ра дафи кунанида да‘вагар будан-и Мулла ‘Абд ал-Хамид-и мазкур-и варит-и мунхасир-и вай сурат-и хадиса ма‘лум-и мавлайам шавад гуфта аз ру-и гулами ва риза-жуй ‘арз-и бандаги намудам», ср.: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1762. Л. 16.

[201] ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1761. Л. 15.

[202] Там же. Л. 19.

[203] См. доклад Муллы ‘Абд ал-Хамида Ходжи Садра ра’иса бухарскому эмиру: б. д. ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1796. Л. 14. Автор доклада получил приказ проверить достоверность показаний двух свидетелей в связи с прошением, которое подал в канцелярию эмира кази-калан (верховный судья) Мулла Мир Бадр ад-Дин. Кази-калан известил эмира о том, что два свидетеля представили доказательства в поддержку истца во время слушания.

[204] Там же. Л. 6.

[205] Мирза Садик Мунши Джандари. Мунша’ат ва маншурат. Ташкент. ИВАНРУз. № 299. Л. 123.

[206] ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1796. Л. 5, 12.

[207] Согласно хивинским источникам, урожай в том году был настолько мал, что население обеднело, и ханский дворец был вынужден взять финансовую ситуацию в стране под прямой контроль; см. письмо Исфандияр-хана Нилу Лыкошину: 19.08.1912. ЦГАРУз. Ф. I-2. Оп. 1. Д. 289. Л. 140.

[208] ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 579. Л. 2.

[209] АМИКИНУз. Безымянное собрание арабографических документов. Ед. хр. № 385. Описание прошения см.: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 239.

[210] По всей видимости, специальностью амина была оценка телесных увечий. Об одном из случаев в Бухаре, где амин выступал в этой роли, см.: ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 4. Л. 1.

[211] Служители суда также назывались «людьми пера» (ахл-и калам), то есть эти чиновники отвечали за исполнение налоговых обязательств и разрешение споров и конфликтов (ахл-и калам барай-и джам‘-и мал ва кат‘-и ду‘ави ва низа‘): Ахмад Махдум Даниш, также известный как Калла. Навадир ал-вакаи‘. Ташкент. ИВАНРУз. № 4266. Л. 52 (западная нумерация страниц).

[213] ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 759. Л. 5.

[214] «Зариф Ходжа Хисабчи Махрам <…> ба-масджид-и Фарр амада мубарак-нама-и ‘али ра бар аварда ба-Кази Мулла Файзуллах Ходжа ду‘а-гуйишан дад ки ду‘а-гуйишан мубарак-нама-и ‘али ра дида бусида ба-чашман-и хвуд малида фавран хамрах-и махрам-и мазкур бар амада мавза‘-и Мирза Кул рафт ба-масджид-и Фарр амада фукарайан-и мавза‘-и мазкур ва атраф-и джаваниб ра джам‘ карда мувафик-и амр-и ‘али ахвал-и Саид Мухтар ва Саид Мурад ва Саид расул нам аз анджа буда ра тахкик карда пурсида диданд»; ср.: ‘Абд ал-Ваххаб Миршаб. Б. д. ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1796. Л. 4.

[215] Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Docs. 144b.i, 144b.ii. В данном случае доверенным представителем был человек, имевший титул ясавула. Другие случаи, в которых эмир Музаффар ад-Дин назначал ясавулов доверенными представителями для урегулирования споров, а казии при этом нотариально заверяли разрешение конфликта, см.: ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 178. Л. 4, 43.

[219] См. дело Шади-Мурада Таразудара из местности Баг-Хайдар против «нескольких мусульман» (чанд нафар мусульман) об уплате долга (карз) в 14 000 таньга. После того как истец обратился в ханский дворец с просьбой назначить доверенного представителя (амин), на данное судебное слушание был назначен ‘Абд ар-Рахман-бек Чихра Акаси. См. доклад для кушбеги, датированный 1318/1900-1901 годом: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 967. Л. 10.

[220] См. анонимный доклад для диванбеги, датированный 1318/1900-1901 годом: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1003. Л. 28.

[221] Анонимный доклад для кушбеги 1321/1903–1904 гг.: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1003. Л. 23.

[222] «ба-давлат-хана масму‘ шуда аст ки ба-туманха аз ваджх-и джанджал ва мурафа‘а-и фукара ба-казиханаха пул бисъйар аз фукарайан пурсида хардж ва хараджат бисъйар шуда махрам ва ма’мур хизматан[а ва] хараджат пули ра бисъйар мигирифта-анд»: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 754. Л. 3; «аз ваджх-и джанджал ва мурафа‘а-и фукара ба– кази-ханаха пул-и бисъйари аз фукарайан бар амад шуда чанд руз джанджал ва мурафа‘а тул йафта»: там же. Л. 4.

[223] ИВАНРУз. Хива козилик хужжатлари. Док. 426, 657, 789. См. описание: Каталог хивинских казийских документов… Док. 426, 657, 789.

[224] Фетва, в которой упоминается обращение некоего лица к хакиму, Ташкент, 1865 год: ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 13. Л. 5.

[225] Хамид Ходжа. Танзил ал-имсал фи зикр байан ал-ахвал. Ташкент. ИВАНРУз. № 602. Л. 90б–91a.

[227] Там же. Л. 42.

[228] Садр ад-Дин ‘Айни. Ёддоштхо / Ред. Джа‘фаруф. Сталинабад: Матба‘а-и Визарат-и Маданийат РСС Таджикистан, 1958. Т. 3. С. 12–14.

[229] Burke P. A Social History of Knowledge: From Gutenberg to Diderot. Cambridge: Blackwell Publishers, 2000. Р. 11.

[230] Здесь я привожу аргумент Субрахманьяма: Subrahmanyam S. Between a Rock and a Hard Place. Some Afterthoughts // The Brokered World: Go-Betweens and Global Intelligence, 1770–1820 / Eds S. Schaffer et al. Sagamore Beach, MA: Watson Publishing International, 2009. P. 432.

[231] Barth F. An Anthropology of Knowledge // Current Anthropology. 2002. Vol. 43. Р. 1.

[232] Barth F. An Anthropology of Knowledge. Р. 1. Концепция знаний, предложенная Бартом, близка к понятию «интерпретативной диспозиции» у Джея Смита, то есть «множества разрозненных убеждений и представлений, в совокупности образующих общую нравственность и определенное мировоззрение»: Smith J. M. Between Discourse and Experience: Agency and Ideas in the French Pre-Revolution // History and Theory. 2001. Vol. 40. Р. 141–142.

[233] Smail D. L. The Consumption of Justice: Emotions, Publicity, and Legal Culture in Marseille, 1264–1423. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2003. Р. 211.

[234] Яркий пример приведен у Т. Уэлсфорда: Welsford T. Fathers and Sons: Re-Readings in a Samarqandi Private Archive // Explorations in the Social History of Modern Central Asia (19th–20th Century) / Ed. P. Sartori. Leiden: Brill, 2013. Р. 299–323.

[235] См. фетву: «Правда ли, что свидетельство (васика), которым обладает вышеупомянутый покупатель и которое было оформлено по всем правилам, относится к делу, имеет обязывающую силу и действительно? Да, это так»: Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 375. Использование документов в суде могло помочь ответчику опротестовать обвинение; Ibid. Docs. 493, 496, 512.

[237] Сегодня исследователи истории Средней Азии часто переводят бай как «богатый землевладелец» или просто «богач». Однако это не совсем верно, потому что в основе такого определения лежит советский бюрократический язык 1930-х годов, игнорировавший тот факт, что в Хорезме словом бай обозначался один из официальных административных постов. Мы узнаем это из ряда грамот, найденных в провинции Хорезм. Эти документы показывают, что лица, обладающие титулом бай (а также касхуда – распорядитель), пользовались налоговыми привилегиями (тархан/суйургал), поскольку занимали некую официальную должность в ханском дворце (давлат-хвах хадим ва кар-агах мулазимларимиз). Я основываюсь на информации, почерпнутой из документов об освобождении от уплаты налогов из личного собрания Комилжона Худойбергенова.

[238] Layish A. Legal Documents from the Judean Desert: The Impact of the Shari‘a on Bedouin Customary Law. Leiden: Brill, 2011. P. 40.

[242] Еще один случай, когда два тела убитых были помещены рядом, по-видимому, чтобы уменьшить размер компенсации за кровь, см.: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1761. Л. 6.

[243] См.: там же. Л. 25. О процессе см.: там же. Л. 7: человек, совершивший двойное убийство, был задержан и допрошен. Он заявил, что застал жену за незаконным сношением с мужчиной и убил обоих. В качестве аргумента он принес клятву (савганд хурда). Правоведы выдали ему свидетельство о непредумышленности убийства (хатт-и хадр), которое, по всей вероятности, обеспечило ему мягкий приговор в виде уплаты компенсации за кровь.

[244] «Да наказывает он тех, кто противится благородному закону» (шар‘-и шариф амрига мухалифат килганларга та‘зир уруб). Это фраза из хивинской ханской грамоты о назначении на должность судьи и надзирателя за нравственностью (кази-ра‘ис би ’л-истиклал) племенной группы (тайфа) хитай Каракалпакского улуса: Шаввал 1255 г./декабрь 1839 г. Частное собрание Абдусалима Идрисова, Нукус, Каракалпакстан.