Зеленая революция: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Слишком высоко захотел взлететь и Икар. Напомним эту поучительную историю из греческой мифологии: Дедал, снискавший славу блистательного изобретателя, инженера, строителя и художника, получил от критского царя Миноса задание построить лабиринт. Царь хотел заточить туда Минотавра — чудовище, получеловека-полубыка, плод мезальянса царицы с быком. Надо сказать, что Дедал стал автором изобретения, которое предшествовало появлению Минотавра на свет: именно он смастерил деревянную корову, куда забиралась Пасифая для утоления своей предосудительной страсти. Но этого мало. Дедал додумался до того, что выход из лабиринта сможет найти лишь тот, кто всю дорогу к чудовищу станет разматывать клубок нитей. При помощи этой уловки сын афинского царя Тезей сумел убить Минотавра и сбежать. В наказание Минос сослал вероломного изобретателя вместе с сыном на остров Крит. Побег по морю был невозможен. И хитроумцу пришло в голову перелететь птицей. Он сделал искусственные крылья, воском прикрепив перья к легкому остову. Прежде чем пуститься в путь, Дедал строго-настрого наказал сыну не подниматься слишком высоко и не опускаться слишком низко: нельзя было приближаться ни к солнцу, ни к морской воде. Но случилось то, что должно было случиться: опьяненный ощущением полета, Икар потерял голову и взлетел слишком высоко, к солнцу. Воск на крыльях растаял, перья осыпались, и легкомысленный Икар упал в море. Мораль этой истории очевидна: Икар пал жертвой своей гордыни. Приближаться к солнцу земным существам непозволительно: в античном мире оно считалось обителью богов. Однако неудача не погасила мечту о полете. Если бы самоуверенный Икар прислушался к советам отца, приключение завершилось бы благополучно. Из этого сказания напрашивается еще один вывод: подражая природе, человек при помощи техники может расширить свои возможности и перешагнуть поставленные ему природой границы. При условии, что не будет слишком самоуверен.

Амбивалентность дерзания и страха, прогресса и опасностей, которые подстерегают человека, позарившегося на обитель богов, прочитывается и в легенде о Прометее. Прометей (в переводе «предвидящий») одаривает людей божественными способностями: он передает им мудрость Афины, мастерство Гефеста, обучает их технике ремесел, чтобы они могли противостоять капризам природы. Но главное, возвращает людям огонь, отнятый у них Зевсом в наказание за обман богов. Месть владыки страшна. Зевс посылает к людям Пандору, «всеодаренную», дав ей ящик, в котором помещены всевозможные бедствия. Не послушавшись своего брата Прометея, Эпиметей принял дар богов. С тех пор уделом человечества стали страдания, лихорадка и ранняя смерть. И только надежда, последний дар, осталась в ящике, поскольку Пандора успела его закрыть. Несложно увидеть в этой легенде предупреждение о том, что с каждой новой технологией, с каждым новым открытием, с каждым новым вторжением в божественную сферу мир будет поражать новое бедствие. С каждым изобретением, с каждым новым шагом в деле покорения природы, как, например, овладение огнем, человечество постепенно отдаляется от естественного состояния. Оно научилось тому, что прежде умели только боги: летать со скоростью звука, общаться друг с другом, невзирая на расстояния, производить свет («Да будет свет»), разворачивать реки вспять, двигать горы, низводить на врагов громы и молнии[92]. Все эти завоевания имеют и оборотную сторону: они могут принести человеку страдания и страх. Прометей, которого молодой Маркс воспел как «благороднейшего святого и мученика философских святцев», олицетворяет непокорность богам. Он не подчиняется природно-божественному порядку вещей, а наделяет людей новыми способностями, благодаря которым они становятся субъектами собственной истории. За эту самонадеянность ему пришлось жестоко поплатиться: Зевс велел приковать Прометея к скале, где он томился без сна, еды и питья. Но этого мало, каждый день к нему прилетал орел и выклевывал печень, которая всякий раз отрастала снова, чтобы мука длилась бесконечно. Вечная жизнь, говорят древние, это вечные страдания. Но разве нас это пугает?

«Фауст» Гёте как трагедия прогресса

Каждая эпоха берет из бессмертной поэмы Гёте свое. Мы, имея перед внутренним взором ужасы в прошлом и возможные кошмары в будущем, трактуем «Фауста» как «беспримерную трагедию прогресса современного человека»[94]. Гёте и в самом деле с пугающей ясностью увидел теневые стороны капиталистического Модерна: спекуляции и финансовые кризисы, войны и гибель природы, алчность и насилие. Не обошел он и «велоциферическое»[95] проклятие гонки на последнем издыхании, действие химических любовных наркотиков, создание человека из пробирки. Далек от гармонии и внутренний мир, обладателя которого кидает от депрессии к мании величия. Не зная ни покоя, ни отдыха, Фауст штурмует все новые высоты, беззастенчиво стремясь к достижению своих целей. Дух его беспрестанно рвется вперед, и потому «от радостей земли он ежечасно срывается куда-то впопыхах». Если в первой части, где рассказана трагедия Гретхен, Фауст тоскует по высшему земному счастью в любви, то во второй части его томят совершенно другие влечения: «Мои желанья — власть, собственность, преобладанье». Он становится прототипом предпринимателя, талант которого состоит в умении направить усердие работников на достижение собственных целей.

И движет им не просто жажда наживы, а «мечта и воля создать собственное царство, воля победителя и радость творчества» — эти качества Йозеф Шумпетер в начале XX в. приписал своему современнику — предпринимателю[96]. Проект, который Фауст считает венцом своей жизни, это, по сути, притча о раннем этапе индустриализации. Гёте показывает, как меняется отношение к природе: море, вместо того чтобы поражать первозданной красотой, становится противником, которого нужно повергнуть к своим ногам. Созерцание перетекает в покорение природы. В вечном беге волн Фауст видит прежде всего пустую трату энергии:

Он нанимает множество работников, чтобы те построили дамбы, каналы и подготовили отвоеванную землю к заселению. Отвоеванное у моря должно служить людям. Потусторонний мир Фауста не интересует, он полагает, что благодаря своему земельному проекту обретет бессмертие.

Предвосхищая этот «высший миг», он восклицает:

Тем самым он проигрывает пари Мефистофелю и выносит себе смертный приговор. Лопаты, стук которых слышит пораженный слепотой Фауст, роют вовсе не канал, а его собственную могилу. И земля достанется не людям, а загадочным лемурам, «народу понурому из жил, и связок, и костей».

Швейцарский экономист Ханс Кристоф Бинсвангер, вооружившись своей эрудицией, интерпретировал великое творение Гёте как праформу капитализма. Фаусту нужна не слава, а «продолжение творения силами человека»[97]. Следовать за Гёте увлекательно и вместе с тем страшновато. Это тем более верно, когда речь идет о воздействии на природу уже не при помощи лопат и паровых машин, а посредством расщепления атома, раздвигая горизонты генетики и биотехнологий. Условия для свободного развития техники сложились благодаря тому, что основным средством расчетов становятся бумажные деньги, которые в отличие от золотых монет можно печатать в любом количестве. Это дало зеленый свет масштабным инвестициям, которые должны были окупиться будущим ростом. Эмиссия денег уподоблена в «Фаусте» своего рода черной магии: нечто бросовое (бумага) превращается в ценность (деньги) — и так будет длиться до тех пор, пока люди в это верят. Эксплуатация земных недр, финансируемая за счет кредитов, также видится продолжением средневековой алхимии другими средствами: из грязи должно получиться золото. Или, говоря словами Бинсвангера: «Речь идет о максимально возможном повышении денежной стоимости мира. В этом смысле весь мир — сплошная золотая жила». Все, что ни есть в природе, должно стать золотом, т. е. превратиться в деньги — мечта древних алхимиков. Деньги — магический медиум, дающий власть над людьми и миром.

Идея безграничного роста, по Бинсвангеру, вытекает из стремления «преодолеть время и бренность», на что способны лишь бессмертные боги. Подобное толкование не вполне оригинально. Во всех трудах по психологии стремление современного человека к «больше» и «дальше» объясняется желанием убежать от собственной конечности. Обессмертить себя в своих деяниях и творениях — пожалуй, самый сильный стимул, заветная мечта современного человека, будь то художника, политика или предпринимателя. Накопление имущества лишь низшая форма стремления остаться в памяти других после смерти. Куда выше слава первооткрывателя, ученого, государственного мужа, изобретателя, поэта или олимпийского чемпиона. Хотим ли мы, можем ли мы парализовать эту движущую силу ради самодостаточного созерцательного существования? Едва ли.

Метафора сделки с дьяволом, которая стала отправной точкой «Фауста», также сильно повлияла и на нашу трактовку индустриального Модерна. Это касается не только опасных технологий и беззастенчивого обогащения. Уже в безграничной жажде знаний, побуждающей все глубже проникать в тайны природы, таится что-то дьявольское. Ведь именно змей-искуситель подговорил Еву вкусить плод с древа познания, вследствие чего была утрачена невинность. Это был тот первородный грех, из-за которого нас изгнали из рая. С тех пор у человечества нет обратной дороги к изначальному единству с Богом и природой и наш удел лишь движение вперед к построению собственного мира. Древние мифы говорят, что «стремиться к познанию и эксплуатировать его опасно. Но они же учат, что человек хочет и должен познавать, и то, что он однажды познал, уже не забудется»[98]. Еще в начале неолитической революции, около 20 000 лет назад, человек не просто приспосабливался к природе, а формировал ее в соответствии со своими потребностями[99]. Видоизменяя мир, он тем самым создавал новый. Ключевой вопрос при этом, какая тенденция возобладает — деструктивная или конструктивная. Чем больше мы знаем о мире, чем точнее понимаем системные взаимодействия на Земле, тем больше у нас шансов на устойчивое управление планетой.

Интерпретация Гёте, предложенная Бинсвангером, подводит к пониманию амбивалентности Модерна со всеми его составляющими — наращиванием денежных средств, капиталистическим предпринимательством, наукой, техническим покорением мира, освобождением индивидуума от традиционных связей. Она открывает возможности для реального прогресса, творчества, великолепных открытий и существенного повышения жизненного уровня широких масс. Но за это «дальше» и «вперед» нужно платить. На материале «Фауста» Бинсвангер выделяет три зоны Модерна, связанные с потерями.

Первая — это «утрата красоты». Мир был красив, до того как человек приложил к нему руку. В пятом акте спектакля театра «Талия» параллель между разрушением природы и ее обезображиванием очень наглядна. Сначала на сцене царит буколическая идиллия, но затем вырастают картонные силуэты мегагородов. Природный ландшафт исчезает, на их месте возникают шпили небоскребов. Наверно, всем нам знакомо чувство огорчения при виде грубого загромождения ландшафтов бетонными коробками, рассыпанными по многим побережьям. И все же итог не столь однозначен, как у Гёте и его толкователя Бинсвангера. Во-первых, именно в Европе большинство гармоничных ландшафтов являются творением не первозданной природы, а результатом многовекового культивирования. Сконструированная природа в крайнем случае представляет собой симбиоз крестьянско-аграрной культуры и природного ландшафта. Можно, конечно, считать это доказательством того, что безобразие вошло в мир вместе с индустриализацией. Но разве нельзя назвать красивыми и современные городские ландшафты? Мне во всяком случае по ходу этой сцены спектакля подумалось: разве рукотворные Гималаи не великолепны? Почему нас восхищает Манхэттен? Я пишу эти строки, сидя на 29-м этаже чикагской гостиницы и глядя на выстроившиеся до горизонта высотные дома с вознесшимися в небо стройными башнями. Возможно, есть люди, которых подобное зрелище удручает. Меня оно приводит в восторг.

Помимо эстетических и психологических соображений печаль по поводу экспансии индустрии и градостроительства имеет нечто глубоко аристократическое: это печаль по утрате мира, в котором ничтожно малое количество людей имело возможность вести беспечную жизнь. В благородной праздности жили аристократия и высокий клир. Жизнь крестьян и небогатых горожан была недолгой и полной лишений, часто сопровождаемых унизительной нищетой. Их природа в последнюю очередь привлекала романтической красотой, скорее она являлась внешней силой, с которой приходилось бороться, дабы отвоевывать самое необходимое, и которая нередко несла тяжкие бедствия. Засуха, жара, саранча, ливневые дожди, наводнения, трескучие морозы и ураганы — эти явления природы появились не в результате изменения климата. Если учесть, что в доиндустриальные времена люди были куда более беззащитны перед внешними факторами, то становится понятно, что для большинства населения Земли современный мир лучше прежнего. Прекрасен тот мир, который несет наибольшее счастье наибольшему числу людей.

Вторым пунктом идет «утрата стабильности под воздействием опасностей, порождаемых техникой»[100]. Этот нарратив также сопровождает всю историю техники — нашего посредника в деле покорения природы. Пик недовольства деструктивных сил техническим прогрессом выразился в протестах против атомной энергии и ее аналога в военной сфере — атомной бомбы. В качестве примера того, как техника может обернуться против человека, Бинсвангер приводит аварию на японской атомной станции «Фукусима». Атомная энергия и в самом деле крайне опасна. В ее основе лежит контролируемая цепная ядерная реакция. Выделяемое при этом тепло преобразуется в водяной пар, который приводит в движение турбины. Насмешники называют эту технологию нагреванием воды при помощи расщепления атома, т. е. максимально сложным и опасным способом. Кроме того, сам процесс и образуемые при этом радиоактивные продукты распада требуют надежной изоляции. Это касается не только излучения от реактора, но и радиоактивных отходов, которые на десятки тысяч лет должны быть захоронены в саркофаге. Уже одно это безумие, ибо кто может взять на себя ответственность за такой срок? А прибавьте сюда еще риск, связанный с каждой неполадкой в реакторе. Мы по опыту знаем, что сочетание человек плюс машина всегда чревато неполадками, именно поэтому, несмотря на все меры предосторожности, эксплуатация АЭС никогда не будет полностью безопасна и всегда будет сопряжена с «остаточным риском». Даже если этот риск минимален, идти на него означает ставить под угрозу жизни и здоровье десятков тысяч, если не миллионов людей. Достаточно вспомнить, что в момент расплавления активной зоны реакторов на «Фукусиме» перед токийскими властями стоял вопрос об эвакуации городского населения. При утечке радиации огромные территории и водоемы на десятки лет остаются зараженными. Люди, попавшие в зону облучения, а также их потомки могут страдать заболеваниями, вызванными радиацией. Именно этот пространственный и временной аспект аварий на АЭС внушает обоснованные серьезные опасения. Даже если учесть тот факт, что в последние десятилетия в автомобильных катастрофах погибло намного больше людей, чем из-за крупных аварий на АЭС, атомные технологии все же порождают острое чувство беспомощности. Потенциальные опасности перевешивают пользу, тем более что атомная энергия вовсе не безальтернативна.

При более внимательном рассмотрении выясняется, что в «Фаусте» речь идет не о выгодах и рисках конкретных технологий, а скорее чувствуется некая боязнь, что стремление обуздать природу приведет к катастрофе. Фауст полагает, что изобретательский гений и труд возобладают над природой, Мефистофель же при этом играет роль Кассандры. За дамбами и плотинами, которыми Фауст огораживает море, дабы обустроить жизненное пространство, ему слышится шум надвигающегося потопа.

Любое творение человека — тщета; если человек идет наперекор природе, она его уничтожает. На современном экологическом жаргоне это называется «Природа наносит ответный удар». Изменение климата, засухи, наводнения — наказание за гордыню и неумеренность человека. Бинсвангеру, судя по всему, близки эти апокалиптические настроения: по его мнению, Мефистофель «все понимает лучше», чем ослепленный манией реализуемости Фауст.

Но верен ли тезис, что покорение природы с помощью техники поставило под угрозу само человеческое существование? В этом, по веским причинам, можно усомниться. На самом деле современная цивилизация намного меньше зависима от капризов и превратностей природы, чем в прежние времена. Это касается и сельского хозяйства. От мороза и жары мы защищены гораздо лучше наших предков. Если еще в XIX в. огонь мог в считаные часы уничтожить целые городские кварталы, сегодня угроза пожаров не столь велика. С эпидемиями, которые в Средние века регулярно выкашивали население, индустриальные страны по крайней мере справились. В начале индустриализации производственный травматизм был распространен намного больше, чем сегодня. Антибиотики и успехи современных медицинских наук резко понизили смертность. В индустриальном мире средняя продолжительность жизни выросла более чем вдвое. И свобода выбора у нас больше, чем у наших предков. Этим мы обязаны более высокому уровню образования, свободе передвижения благодаря современным средствам сообщения, равным правам трудящихся, равенству полов, социальной защите, гарантируемой демократическим социальным государством. Все это неотделимо от стремительного роста общественного благосостояния, который сопровождал техническую и промышленную революции последние 200 лет.

Но разве Мефистофель не прав в том, что прогресс в конечном итоге ведет к «разрушенью»? Такая опасность существует. Основой нынешней, как и прежней, модели развития является хищническое отношение к природе и ее производительным силам. Этот путь способен привести к коллапсу важнейших экологических систем, без которых невозможна человеческая цивилизация: почвы, воды, климата. Гибель целых прибрежных регионов из-за повышения уровня моря, затяжные засухи, разрушительные ураганы — все это может стать реальностью, если процесс изменения климата ускорится. Однако спасение заключается не в отказе от технического освоения природы. Так куда же идти? Про мнимую идиллию доиндустриальной эры придется забыть. Путь «назад к природе» закрыт, мы можем двигаться только вперед, к более разумному, устойчивому природопользованию. Сегодня, когда человечество благодаря своей численности и современной технике могущественно как никогда, нам тем более необходимы инновации, вместе с тем мы обязаны продумывать их последствия и осознавать неизбывную двойственность прогресса. Риском чреват каждый шаг за нынешние рамки науки и техники, каждый выход на неведомые рубежи. Мы никогда не сможем просчитать все последствия и быть уверены, что благо не обернется проклятием. Но это не дает нам ни санкции на бездумные манипуляции природой, ни права опасливо цепляться за статус-кво. Мы можем лишь смотреть на безграничные научно-технические инновации как на беспрерывную учебу, что позволит своевременно вносить коррективы, если ситуация выйдет из-под контроля.

Третья зона утрат — «возрастающая неспособность получать удовольствие от производимого богатства». Бинсвангер говорит в этой связи о «потере настоящего». Жизнь «здесь и сейчас» оттесняется множеством забот, которых с ростом богатства становится все больше. Владелец состояния с тревогой смотрит в будущее, мучимый опасением разориться и потерять с таким трудом обретенное. Чем глобальнее рынки, тем менее они устойчивы. Владелец акций не знает покоя, он только и делает, что по разным признакам пытается угадать будущую конъюнктуру. «Инвестора изводят мысли о будущем экономики. Он не может довольствоваться настоящим, впадая прямо-таки в наркотическую зависимость от прогнозов… ему везде мерещатся знаки грядущих несчастий»[101]. Тонкое наблюдение, но все же это лишь половина правды. Бинсвангер во многом прав. Мы утопаем в журналах и газетах, помещающих биржевые сводки и инвестиционные предложения. Биржевые гуру предсказывают будущее, гадая на кофейной гуще. Игроки фондовых бирж с тревогой следят за повышением или понижением ставки, проклиная себя за то, что упустили момент заключить или расторгнуть сделку. Предприниматели просчитывают свою стратегию на смутных догадках о будущем спросе и предложении. Чем дальше государство перекладывает заботы о здоровье и старости на плечи своих граждан, тем больше растет их беспокойство по поводу будущего. Финансовый крах может вмиг опрокинуть все планы, связанные с пенсией или образованием детей. Наше материальное положение все больше зависит от ситуации на финансовых рынках, в которой простому смертному не разобраться. Нас угнетает нестабильность стремительно меняющегося мира с его экологическими кризисами и политическими конфликтами. Несмотря на небывалый объем общественного богатства, беспокойство по поводу будущего растет. Может, это происходит как раз из-за богатства, поскольку вместе с благосостоянием растет и страх его потерять?

И тем не менее тревога за будущее не мешает привилегированной части человечества вовсю наслаждаться жизнью на верхней палубе «Титаника». Это касается не только богатых и красивых. Стоит в солнечный день прогуляться по центру какой-нибудь европейской метрополии, и вы увидите, как глобальный средний класс радуется жизни. Мысль о том, что люди уже не в силах получать удовольствие от настоящего, отдает элитарной мизантропией. Несмотря на все жалобы по поводу «террора ускорения», у нас стало больше времени и возможностей наслаждаться жизнью, чем у наших отцов и дедов. Рабочее время сокращается, продолжительность жизни, отпуска, уровень образования, покупательная способность растут. Против этого и ополчается консервативная культур-критика, критика самозабвенного гедонизма, пропагандирующая культ настоящего, бегство в потребление, утверждающая, что «настоящей» жизнью тут и не пахнет. То нам говорят, что человек ударился в потребление, компенсируя утрату религии, затем — что из страха смерти и дабы избежать внутренней пустоты. Так или иначе мнимым жертвам террора успеха и потребления непременно грозят пальцем, требуя вернуться к подлинной, правильной жизни. То человек упускает настоящее, снедаемый тревогой о будущем, то не думает о грядущих кризисах, беспечно увлекаемый сиюминутными потребностями. Куда ни кинь, всюду клин.

«Опомнитесь!» Новые кающиеся

Призыв к «благосостоянию без роста» вызывает в воображении образ постаревшего жизнелюба, который по прошествии бурной поры открывает для себя добродетель «меры и середины». До середины XX в. Европа лидировала в промышленной революции. Половина континента, занимающая весьма незначительную территорию, всасывала в себя ресурсы со всего мира как горючее для небывалого роста экономики и благосостояния. Сегодня демографическая кривая пошла вниз, экономическая динамика ослабевает, темпы роста снижаются. Усиливается ощущение, что лучшая пора Европы позади и она уже не соперница активным и голодным нациям. Харальд Вельцер, один из тех, кто ратует за отказ от роста, прекрасно сформулировал эту мысль: «Будущее Запада в прошлом. Нужно уметь уступать»[102]. Мечты об обществе за пределами роста — это стенания образованного среднего слоя, у которого есть все, что душе угодно (кроме очередного айфона). Огромная часть человечества мечтает совсем о другом — о социальном росте и повышении уровня жизни.

Именно демократия сделала стиль жизни богатых и сильных, который прежде был доступен лишь привилегированному меньшинству, обязательным для всех. Навязать аскетический образ жизни, подразумевающий серьезные ограничения в сфере свободы передвижения, потребления, моды, технических коммуникаций и т. д., вероятно, могла бы только авторитарная диктатура, ограничивающая потребности. Современное индустриальное общество — это воплощение в жизнь прометеева принципа, стимулировавшего развитие человеческого общества: изобретательский гений, жажда открытий и знаний, но одновременно и беспокойство, которое не желает «временить» прекрасное мгновение, а всегда ищет нового. Никогда не было недостатка и в противоборствующих культурных течениях, провозглашавших скудость, самоограничение и созерцание в единении с природой. Но в конечном счете они порождали лишь более рафинированную и диверсифицированную культуру жизни.

Проект «Цивилизация» еще не закрыт. Нам нужен не переход от динамики человеческой эволюции к состоянию статического равновесия, а новый курс осознанной коэволюции с природой. Для него характерна тенденция к дематериализации потребностей, правда, на высоком материальном уровне. Богатые индустриальные страны уже не склонны к простому накопительству все новых вещей, т. е. к чисто количественному наращиванию потребления. Эта тенденция все больше уступает место удовлетворению потребностей, связанных с самореализацией, утонченностью, чувством прекрасного, коммуникациями, познанием себя и мира. На определенной ступени благосостояния важнее становится уже не просто «больше», а «лучше». Однако было бы самообманом отождествлять этот процесс с отказом от парадигмы роста. Качественный рост тоже в огромной степени связан с производительностью и добавленной стоимостью.

Петер Слотердайк, уникум среди современных философов, в ярком докладе на Международной конференции по климату в Копенгагене описал две противоположные реакции на экологический кризис[103]. Удивительно, но на эту интеллектуальную провокацию почему-то не последовало реакции. Очевидно, она не затронула господствующий сегодня в Германии экологический дискурс. А ведь Слотердайк полностью разделяет алармистские настроения экологического движения. Отправной точкой его рассуждений является кризис «кинетического экспрессионизма», как он называет «экзистенциальный стиль Модерна, ставший возможным прежде всего благодаря доступности ископаемого топлива». Этот энергоемкий образ жизни нуждается в радикальной модификации, поскольку в сочетании с изменением климата несет угрозу основам цивилизованной жизни на планете. В борьбе за климат необходимо обеспечить «возможность отверстости цивилизационного процесса и гарантировать его беспрерывность». XXI в. станет эпохой мощных кризисов и масштабных перемен. Предстоящая «метеорологическая реформация» имеет не меньшее значение, чем христианская Реформация в начале Нового времени. Она и станет новой Реформацией, которая, очищая, меняя, начиная все с нового листа, должна будет спасти человечество от климатического ада.

С присущей ему проницательностью Слотердайк намечает контуры будущей «борьбы гигантов» — проповедников покаяния и модернизаторов: «Идеалистическую партию в ней будут представлять сторонники новой умеренности. Они возглавят атаку на своих противников — материалистов, требуя сокращения всех форм кинетического экспрессионизма до приемлемого экологического минимума». Эта «этика будущего, враждебная экспрессии и эмиссии, будет стремиться изменить прежнее цивилизационное направление, требуя сокращения там, где прежде делалась ставка на увеличение, и… призывая к самоограничению там, где прежде провозглашалось самовыражение». В таком режиме дефицита «каждый отдельный человек как вкладчик (shareholder) атмосферы, других природных систем будет распоряжаться выделенным ему крошечным эмиссионным кредитом». Переходя на агрессивный язык Реформации, Слотердайк называет эту тенденцию «экологическим шовинизмом», который требует самоограничения, экономности и высшей добродетельности во имя выживания человеческого рода и справедливого распределения того немногого, что есть в наличии[104].

Можно называть мир, который мы построим в таком случае, хорошим или плохим, но не стоит ожидать, что призывы к умеренности возымеют успех. Такие апелляции к культуре самоограничения противоречат «не только реактивным силам экспрессионистической цивилизации, но и пониманию движущих сил всех высоких культур. А если стремление к сохранению самости не связано с волей к ее росту, они парализуются». Поэтому «культура, в которой гражданские права получат излишек, расточительство, роскошь», предопределена. Миллиарды людей на южных континентах и в самом деле стремительно вступают в эпоху растущих потребностей. Широкая палитра возможностей, свобода потребления, мобильность, мода, глобальные коммуникации, скорость, массовая культура, углубление знаний о себе и о мире — все это неотъемлемая часть Модерна. Этот феномен не внешняя сторона, а форма бытия современного индивидуума. Радикальное ее оскопление равносильно программе перевоспитания, изначально основанной на насилии.

Совершенствование человека

Разница между спасением мира при помощи строгого самоограничения и более или менее жестких программ по перевоспитанию человека крайне мала. Тот, кто видит проблему в человеческих склонностях, ставит знак равенства между совершенствованием мира и «совершенствованием человечества»[105]. Только глубокие преобразования внутренней природы современного человека, а также его фундаментальное психическое переустройство могут приостановить апокалипсис. На вопрос о том, как человечеству избежать «мегабедствий», Деннис Медоуз отвечает: «Для этого должна измениться человеческая природа… Боюсь, по генетическим причинам нам будет сложно решить такую глобальную проблему, как изменение климата»[106]. В голосе Медоуза слышится отчаяние — он не видит шансов избежать разрушительного цивилизационного кризиса. Его коллега Йорген Рандерс заигрывает с авторитаризмом. Рудольф Баро, наирадикальнейший сторонник культур-революционного «самоизменения» современного человека, дошел до того, что выселил мелкие духовные общины из «мегамашины» промышленного капитализма. Проект совершенствования человека имеет давнюю историю. Существует два основных его извода. Аскетический вариант требует самосовершенствования посредством отказа от всего «несущественного», от всяких безделушек и роскоши. Крайняя его форма — отшельничество. Человек, пошедший по этому пути, в одиночестве, отказываясь от всех телесных радостей, стремится к святости. Это было распространено в монастырях раннего Средневековья: отказ от частной собственности, строгая дисциплина, полное подчинение индивидуума общинной жизни, будни, заполняемые молитвой и медитацией. Сюда же относится и целибат. Второй метод совершенствования человека — в той или иной степени принудительное государственное перевоспитание, от идеологической индоктринации до исправительных лагерей. Наиболее востребован он был коммунистической идеологией и практикой. При этом речь здесь шла не только о преодолении буржуазного подхода к жизни и самоочищении революционеров в чистилище классовой борьбы. Новое общество, построение которого коммунисты провозглашали своей главной целью, требовало нового человека. С ветхим Адамом построить коммунизм было невозможно. Лев Троцкий, теоретик «перманентной революции» и практик красного террора, пророчески сформулировал проект психического переформатирования человека: «Когда человечество поставит под контроль анархические силы общества, его можно будет обработать в ступке и реторте химика. Впервые человечество увидит себя в роли сырья или в лучшем случае — физического и психического полуфабриката»[107]. «Ступкой», в которой перемалывали ветхого человека, стали лагеря ГУЛАГа, реторта — это ведьмина кухня современной генной инженерии.

[92] Американский экономист Дэвид Лэндес издал свою монументальную историю научно-технической революции под названием «The Unbound Prometheus».

[94] Беньямин фон Бломберг, драматург гамбургского театра «Талия», создавший инсценировку «Фауст. Марафон» для спектакля Николаса Штемана.

[95] Неологизм Гёте от латинского слова «velox» (быстрый, стремительный) и «люциферический». — Прим. пер.

[96] Шумпетер, Й. Теория экономического развития. Исследование предпринимательской прибыли, капитала, кредита и цикла конъюнктуры. — М.: Прогресс, 1982.

[97] Hans Christoph Binswanger, «Geld und Magie», эссе для буклета к спектаклю «Фауст. Марафон», Гамбург, 2011. Подробнее см. «Geld und Magie. Eine geldtheoretische Deutung von Goethes Faust», zweite Auflage, Hamburg 2005.

[98] David S. Landes, «Der entfesselte Prometheus», Taschenbuchausgabe, München 1983 (S. 511).

[99] «Википедия» определяет этот период как «переход от вынужденного приспособления к окружающей среде к процессу стремительного роста производительности, стимул которому дали чреватые важнейшими последствиями открытия» (http://de.wikipedia.org/wiki/Neolithische_Revolution).

[100] Binswanger, «Geld und Magie». S. 36.

[101] Там же, с. 37.

[102] «Danke, wir verzichten». В: Frankfurter Allgemeine Zeitung от 27 декабря 2009 г. Отдел публицистики газеты полагает, что критика роста равнозначна сомнениям в капиталистическом статус-кво. Отдел экономики энергично возражает. Однако спор между апологетами и противниками капитализма бесплоден до тех пор, пока не поставлен вопрос о качестве роста.

[103] См. Welt от 17 декабря 2009 г.: www.welt.de/die-welt/debatte/article5556427/Wie-gross-ist-gross.html.

[104] Правда, исторический кальвинизм не отворачивался от реальности и не был сосредоточен на внутреннем мире. Для него характерна ясно выраженная предпринимательская жилка: стремление зарабатывать угодно Богу. Тот, кто имел успех в земной жизни, мог рассчитывать на то, что в загробном мире будет принадлежать к избранным.

[105] Peter Sloterdijk, «Du musst dein Leben ändern», Frankfurt am Main 2009 (с. 546).

[106] Dennis Meadows, «Wir sollten uns nicht um den Planeten sorgen, sondern um die Spezies Mensch». В: Evonik, 2012, № 2, с. 27.

[107] Лев Троцкий в речи перед датскими студентами в ноябре 1932 г. Цит. по P. Sloterdijk, «Du musst dein Leben ändern» (с. 494).