Polystoria. Цари, святые, мифотворцы в средневековой Европе: читать начало книги онлайн

Чтобы правильно оценить такой антропонимический демарш, необходим некоторый экскурс в политическую историю семьи новгород-северских князей. Игорь и его братья были детьми Святослава Ольговича, который скончался, просидев довольно долгое время на черниговском столе, одном из важнейших после стола киевского. Его сыновья надеялись и весьма деятельно пытались унаследовать Чернигов, однако он достался их старшему кузену[86], причем тот вместе со всей своей семьей надолго сделался их противником и гонителем[87], а других ближайших родичей по мужской линии у братьев Святославичей не осталось. Дабы добиться даже второстепенных владений в черниговском княжестве, им приходилось полагаться лишь на родственников, приобретенных по браку.

В то же время близость между братьями, а вернее, преданность Игоря и Всеволода Олегу, который был намного старше их и, судя по всему, заменил им отца, была чрезвычайно велика. Называть в честь брата старшего сына у Рюриковичей было, как мы помним, не принято, вернее, если старший сын в семье становился тезкой своего живого дяди, это означало своеобразную заявку на родовое соперничество с ним. Не исключено, что по той же причине Игорю не стоило называть первенца и Святославом, в честь родного деда, так как у Олега сын Святослав уже был, а такое имянаречение задавало бы ситуацию нежелательной конкуренции между кузенами[88].

Рис. 3. Перекрестный брак детей Святослава и Ростислава

Рис. 4. Имянаречение по свойству в семье Игоря Святославича

Смоленские же князья Ростиславичи, и прежде всего старший из них – Роман, на долгие годы стали главными гарантами династических прав всех своих новгород-северских свойственников. Характерно, что именно им совсем молодой еще Игорь отвозит саигат[89], подарки из военных трофеев, которые, согласно княжескому церемониалу, младший родич подносит старшим.

Что же касается Владимира Галицкого, то при жизни Игорю не столько доводилось пользоваться его поддержкой для себя и своих детей, сколько самому помогать шурину, давая тому пристанище и миря – с бо́льшим или меньшим успехом – с родным отцом, Ярославом Осмомыслом. Надо сказать, что Владимир Ярославич и сам был небогат близкой родней по мужской линии. И до него князьям Рюриковичам случалось ссориться с собственными отцами, но в таком случае они без большого ущерба для семейной чести прибегали к помощи дядьев или старших кузенов. Владимир же был лишен такой возможности, а более отдаленная родня поначалу не рисковала вмешиваться в этот конфликт. Летописец подчеркивает, что в определенный период Игорь был, в сущности, единственным, кто осмелился (и не без успеха) оказать ему гостеприимство и помощь[90]. Таким образом, Владимир Галицкий явно не прогадал, подарив старшему из сестричичей свое родовое имя.

Что же получила от этого союза, скрепленного имянаречением, другая сторона? Не следует забывать, что при выборе имени в династии руководствовались не только сиюминутной политической ситуацией, но еще в большей мере – долгосрочными стратегическими соображениями. Разумеется, расчеты подобного рода не всегда оправдывались, но так или иначе имя было своеобразным маркером, фиксирующим процесс кропотливого политического строительства. Из Галицко-Волынской летописи мы узнаём, что, когда Владимир Ярославич скончался и в Галиче сложилась неблагоприятная для преданных ему людей ситуация, новгород-северские князья охотно и радушно приняли некоторых из его ближайших бояр. Впоследствии один из них возглавил в Галиче партию, призвавшую на тамошнее княжение сыновей Игоря Новгород-Северского[91]. Иными словами, в эпоху своеобразной смуты и непрекращавшихся военных столкновений вокруг этого важнейшего центра Юго-Западной Руси потомкам Игоря Святославича удалось на некоторое время заполучить тот стол, где прежде сидел их дядя по матери.

Преемственность в именах, таким образом, в который раз оказалась наглядно связанной с преемственностью власти, при том что модель наследования «от уя к сестричичу» ни в коей мере не была традиционной и легитимной для русской правящей династии. Более того, мы не взялись бы утверждать, что, нарекая своего старшего сына Владимиром, Игорь напрямую рассчитывал именно на такой поворот событий (тем более что галицкий проект в конце концов завершился для Игоревичей трагически – они были повешены горожанами). Так или иначе Владимир Ярославич, нетривиальным образом отдавая свое имя сыну сестры, явно договаривался о долгосрочном сотрудничестве с новгород-северской княжеской семьей, которое оказалось столь значимым в династической судьбе обеих сторон и не утрачивало силы как при жизни старшего из двух тезок, так и много лет спустя после его смерти.

Все это как нельзя лучше соответствует изначальной стратегической направленности традиции имянаречения в русской княжеской династии, традиции, призванной поддерживать единство Рюриковичей, живых, умерших и еще не родившихся, в их праве на власть. Наделение непрямого родича собственным именем ради закрепления договора успело к концу XII в. стать привычным инструментом в практике выбора имени. Однако род продолжал разрастаться, а внутридинастические браки заново сближали разошедшиеся было ветви огромной княжеской семьи, система наследования властных привилегий все усложнялась и отчасти расплывалась, так что традиционные антропонимические средства начали использоваться в неожиданных целях. Не исключено, что сама возможность передавать свое имя свойственникам и родственникам по женской линии отражала некую более общую тенденцию, в русле которой родство через женщин смогло бы играть большую роль в передаче власти и пресловутый андроцентризм династии Рюриковичей был бы отчасти редуцирован. Однако потрясения, ожидавшие страну и правящий род в XIII столетии, не оставляли пространства для естественной и постепенной эволюции династического обихода.

Существенно, что имена, это символическое родовое имущество, во всех ситуациях, о которых нам приходилось говорить выше, не ушли из русского правящего рода. Сложнее, а быть может и интереснее, обстояло дело, когда Рюриковичи вступали с помощью имен в договорные, союзнические отношения с половцами, этими заклятыми друзьями русских князей, ради борьбы с которыми род то и дело объединялся. В то же время практически никакая княжеская внутриродовая распря в XII столетии не обходилась без того, чтобы одна, а то и обе противоборствующие партии Рюриковичей не вовлекли в нее половцев в качестве союзников.

Для создания и укрепления подобных союзов средневековый мир знает самое универсальное и действенное средство, к которому русские князья прибегали весьма охотно, – это междинастический брак. Из летописи нам известны около 10 случаев женитьбы Рюриковичей на половецких принцессах, тогда как на практике таких эпизодов, по-видимому, было несколько или даже заметно больше[92]. Однако не менее эффектным и эффективным приемом оказывалось дарение имени, которое могло сочетаться с междинастическим браком в различных комбинациях, а могло, судя по всему, работать и без него.

Вновь обратившись к уже обсуждавшейся семье Игоря Святославича Новгород-Северского, мы без труда заметим, что этот князь искал союза не только со своими свойственниками-Рюриковичами, но и с половцами. Мы довольно много знаем, например, о драматической, а во многом и трагической истории его длительных взаимоотношений с половецким правителем Кончаком. Отношения эти, по всей видимости, не сводились к собственно политическому союзу, но несли на себе отпечаток личной дружбы, закончившейся (а возможно, и не вполне закончившейся) нелепым походом Игоря в степь и его знаменитым пленением. Заметим, что плен и последующий побег русского князя не помешали сыну Игоря – уже упоминавшемуся Владимиру – вступить в давно задуманный старшими династический брак с дочерью Кончака, а впоследствии и благополучно вернуться с молодой женой и «с дѣтдтемь» к отцу на Русь (рис. 5)[93].

Не менее существенно, что у Кончака был сын, ставший по прошествии времени его главным наследником, которому русский князь подарил свое имя. Однако этот половецкий наследник, которому суждено было стать «болиише (sic! – А. Л., Ф. У.) всихъ Половець»[94] и погибнуть от рук татаро-монголов незадолго до битвы на Калке, отнюдь не звался *Игорем Коннаковинем. От союзника своего он замечательным образом получил в дар его крестильное имя Юрий (Георгий) и стал, тем самым, Юрием Кончаковичем[95]. Отметим, кстати, что антропоним Юрий, Тюрги или Юрги фигурирует не только в русских, но и в китайских источниках, описывающих победоносное шествие монгольских завоевателей[96].

Рис. 5. Связи Игоря Святославича и Кончака

Политико-ономастические комбинации могли, по-видимому, быть и более сложными. Известны, например, два половецких князя, постарше и помоложе, Белук и Кза, причем последний, как и Кончак, упоминается не только в летописи, но и в «Слове о полку Игореве». Они находились в тесных союзнических отношениях между собой, им случалось, в частности, нести совместный значительный урон от набегов русских князей[97]. Однако в определенный момент, когда очередной семье Рюриковичей, на этот раз возглавляемой Ростиславом Мстисла-вичем – отцом уже знакомых нам Романа, Давыда, Рюрика и Мстислава (см. рис. 1 на с. 68), – понадобилось заключить мир с кочевниками, этот договор половцев с Русью ознаменовался тем, что старший из двух половецких партнеров, Белук, выдал дочь за одного из сыновей Ростислава – Рюрика (этот Рюрик в нашем рассказе уже фигурировал в качестве дяди и покровителя рано осиротевшего Мстислава Мстиславича Удатного, см. рис. 1 на с. 68)[98], а младший половецкий партнер по этой сделке, Кза, получил для своего наследника имя другого сына русского князя – Романа. В результате на исторической арене появился Роман Кзич, со временем также занявший весьма высокое положение среди половцев (рис. 6).

Здесь мы снова сталкиваемся с тем, что наследнику половецких князей достается крестильное, христианское имя русского князя, а не родовое, мирское, такое как Игорь, Святослав, Мстислав или Всеволод. Аналогичную картину мы наблюдаем практически во всех случаях появления «русских» имен у половцев, будь то Глеб Тириевич, Даниил Кобякович или Василий Половчин. Есть, в сущности, лишь одно исключение – Ярополк Томзакович, но уникальность этого случая сама по себе довольно симптоматична[99].

Нетрудно догадаться, почему русские князья дарили детям кочевых союзников свои христианские, а не мирские, языческие по происхождению имена. Иначе они поступить и не могли – настолько тесно на Руси обладание княжеским именем срослось с правом на княжескую власть на этой земле, каковую, естественно, никто и в мыслях не держал передавать половцам. При этом общим системным явлением на Руси была княжеская двуименность. Каждый Рюрикович непременно получал в крещении христианское имя. Набор этих крестильных имен был также весьма ограничен, большинство из них повторялось из поколения в поколение. Однако никакого запрета на их распространение за пределами династии, разумеется, не существовало и существовать не могло – каждый подданный, как и князь, мог получить в крещении имя Роман, Глеб или Василий.

Рис. 6. Связи сыновей Ростислава Мстиславича с половецкими князьями

Модель двуименности, таким образом, давала Рюриковичам в руки средство удачно, со стратегическими целями, распоряжаться хотя бы одним из собственных имен, не самым публичным, но при этом широко известным. Если князь уже носил христианское имя в качестве единственного, то и тогда он мог подарить его сыну своего половецкого союзника, ведь никакого родового табу на такое именование в любом случае в династии не существовало. Мы не знаем, случалось ли Рюриковичам непосредственно дарить свои христианские имена своим подданным на Руси, однако известно, что факт совпадения христианского имени князя и, например, имени человека, посылаемого к нему с деликатной миссией, в летописи отмечается и даже подчеркивается[100].

Итак, древний обычай имянаречения, подразумевающий запрет на использование родового имени живого отца или деда, в династии Рюриковичей со временем породил целый ряд моделей дипломатического использования антропонима, когда имя новорожденного наследника скрепляло некую договоренность между старшими. Самой насущной из них и ранее всего сформировавшейся стало, по-видимому, наречение племянника в честь живого дяди, подтверждающее договор между двумя родными братьями, каждый из которых брал на себя заботу об интересах наследников того из партнеров, кому случится умереть первым. Еще раз обратим внимание, что чаще всего в такой ситуации дядиным тезкой становился кто-то из младших мальчиков в семье, хотя, разумеется, это правило не было абсолютным. Со временем обнаруживаются примеры, когда князья отдают свое имя тем новорожденным, с чьей семьей они связаны союзом по свойству, сыновьям сестры или шурина. При таком – в целом необычном для рода – акцентировании внимания на родстве через женщин не столь важно было, о младших или старших наследниках шла речь, «андроцентрический счетчик» родового старшинства в данном случае позволял себе некоторые сбои.

В то же время необходимо учитывать, что все без исключения Рюриковичи не только состояли в кровном родстве друг с другом, но и прекрасно это родство осознавали, сколь бы отдаленным оно ни было, и строили свою династическую политику на том, что все мужчины, принадлежавшие к этой огромной семье, были прямыми потомками одного и того же лица. Княжеские имена, напомним, были своего рода неотчуждаемой коллективной собственностью этого стремительно разраставшегося рода, и хотя в отдельных ветвях отдавалось явное предпочтение тем или иным династическим антропонимам, ничего запретного в своеобразной циркуляции этого общего фонда имен в пределах рода, строго говоря, не было. Нежелательным представлялось, как уже говорилось, их распространение за пределами княжеского обихода.

Иной была ситуация с крестильными именами Рюриковичей, формировавшими особое ономастическое пространство, которое сближало правителя с людьми, не принадлежавшими к династии. Оно-то и делало возможным существование еще одной модели имянаречения, когда князь мог дать собственное христианское имя сыну своего половецкого союзника-язычника.

Подобного рода ономастические возможности оттеняют своеобразие каждой отдельно взятой династии, своеобразие развивавшегося на фоне некой универсальности и конвергентное™ основных принципов выбора имени. Имена дают замечательную возможность проследить так называемые «длинные линии» культурного взаимодействия, где русская династия домонгольского времени предстает в качестве своеобразного медиатора, заимствующего некоторые принципы номинации, обрядовые практики, элементы дипломатического и церемониального обихода на севере и западе Европы, транслирует их далее, в частности, тем кочевым народам, с которыми им приходится тесно соприкасаться. Не менее интересным и актуальным оказывается и описание обратного процесса, когда в качестве исходной точки для заимствования предстает кочевой Восток.

«Кодекс Гертруды» после Гертруды: судьба книги на династических перекрестках XII в.

Александр Назаренко

Кодекс с содержательно и хронологически сложной структурой, за которым в науке закрепилось название «Кодекс Гертруды», Codex Gertrudianus[101], в основе своей представляет собой иллюминированную Псалтирь позднекаролингского маюскульного письма размером 24 х 19 см. Она предназначалась для трирского архиепископа Эгберта (977–993), известного покровителя искусств, и была выполнена в прославленном скриптории швабского монастыря Райхенау[102] (этот Psalterium Egberti не следует путать с Codex Egberti – евангелиарием аналогичного происхождения[103]). Вместе с конвоем Эгбертова псалтирь занимает fol. 16v-230v нынешнего кодекса. При неизвестных обстоятельствах Псалтирь оказалась во владении семейства лотарингского (рейнского) пфальцграфа Эццо (996-1034). Уже его отец, пфальцграф Херманн (ок. 986–996), управляя обширными землями королевского фиска по Рейну и Мозелю, занял весьма влиятельное положение в период малолетства Оттона III и регентства императрицы Феофано (983–991)[104]. Оно отразилось, в частности, в женитьбе (еще при жизни Феофано) Эццо на Матильде, родной сестре Оттона III. Дочь от этого брака, Рихе(н)ца, в 1013 г. была выдана замуж за сына польского князя Болеслава I Храброго (992-1025), а именно за будущего польского короля Мешка II (1025–1034, с перерывом)[105]. В свою очередь, дочь (очевидно, старшая) Мешка и Рихе(н)цы, т. е. правнучка императора Оттона II, по имени Гертруда около 1043 г. стала супругой Изяслава, одного из старших сыновей киевского князя Ярослава Владимировича (Ярослава Мудрого) (1016–1054, с перерывом)[106], в будущем также князя киевского (1054–1078, с перерывами). В связи ли с браком, в качестве благословения матери, или после смерти последней в 1063 г.[107] Эгбертова псалтирь оказалась в руках Гертруды.

[86] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 522–524.

[87] Там же. Стб. 525–526; ср. также: 579, 599–600.

[88] Имя Олег в полном соответствии с традицией договора между братьями получит один из младших детей Игоря Святославича, родившийся при жизни дяди (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 600), еще моложе был Святослав Игоревич, получивший свое имя в честь деда (Там же. Т. 1. Стб. 491–492; Т. 2. Стб. 604).

[89] Там же. Т. 2. Стб. 569. Об этом слове см.: Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б. Русские имена… С. 97–101, с указанием литературы.

[90] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 633–634.

[91] Там же. Стб. 718.

[92] Гуркин С.В. К вопросу о русско-половецких матримониальных связях [часть 1-я] // Дон. археология. 1999. № 2. С. 40–50; Он же. К вопросу о русско-половецких матримониальных связях [часть 2-я] // Там же. № 3–4. С. 41–54; Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б. Русские имена… С. 20–25, 248–266.

[93] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 659.

[94] Там же. Стб. 740.

[95] Существенно при этом, что Игорь Святославич, судя по всему, не был крестным отцом сына Кончака. Юрий Кончакович, да и другие половецкие князья, получавшие христианские имена русских князей, по всей видимости, оставались язычниками, во всяком случае, все летописные источники последовательно продолжают характеризовать их как поганых и окаянных. Христианские имена кочевников в данной ситуации отнюдь не являются маркером их конфессиональной принадлежности, но выступают как своеобразный дипломатический инструмент в процессе заключения договоренностей (см. подробнее: Литвина А.Ф., Успенский Ф.Б. Русские имена… Passim.).

[96] Золотая Орда в источниках: в 5 т. Т. 3: Китайские и монгольские источники / пер., сост., ввод. ст. и коммент. Р.П. Храпачевского. М., 2009. С. 228.

[97] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 532.

[98] Там же. Стб. 521–522.

[99] Имя Ярополк принадлежит к той группе антропонимов, которые, будучи изначально династическими, к концу XII в. все реже употреблялись самими Рюриковичами, зато могли иногда появляться за пределами княжеского рода, у его ближайшего окружения. Так, Ярополком звался один из сыновей княжеского воспитателя, приближенного уже упомянутого нами Владимира Ярославича Галицкого. По-видимому, модель наречения половецкого наследника в чем-то напоминала в данном случае модель, по которой дано было имя этому кормиличичу. См. также выше примеч. 8 на с. 64–65 к настоящей работе.

[100] «… да се Василю шлю тѧ. иди к Василкови тезу своєму. с сима ѡтрокома. и молви ѥму тако…» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 265).

[101] Ныне хранится в Национальном археологическом музее северо-итальянского города Чивидале в собрании рукописей кафедрального собора: Museo Archeologico Nazionale. Cod. cap. CXXXVI. Inv. 1545.

[102] Cm.: Hoffmann H. Buchkunst und Königtum im ottonischen und frühsali-schen Reich. Bd. 2. Stuttgart, 1986. S. 315. (Schriften der MGH; 30).

[103] Der Egbert Codex. Das Leben Jesu – Ein Höhepunkt der Buchmalerei vor 1000 Jahren: Hs. 24 der Stadtbibi. Trier / hrsg. v. G. Franz. Darmstadt, 2005.

[104] bewald U. Die Ezzonen. Das Schicksal eines rheinischen Fürstengeschlechts // Rheinische Vierteljahresblätter. 1979. Bd. 43. S. 120–168.

[105] Jasinski K. Rodowöd pierwszych Piastöw. Warszawa; Wroclaw, [1992]. S. 114–115.

[106] Ibid. S. 144–147.

[107] Brunwilarensis monasterii fundatorum actus / ed. G. Waitz // MGH SS. T. 14. Hannover, 1883. R 140 (cap. 34). Монастырь Браунвайлер близ Кельна был родовой обителью семейства Эццо.