Евнухи в Византии: читать начало книги онлайн

Еще один случай, заслуживающий изучения, — одна из четырех миниатюр, включенных в рукопись с гомилиями Иоанна Златоуста XI века (Paris. Coislin 79), изготовленную для преподнесения императору[948]. На четырех миниатюрах изображены император с императрицей Марией Аланской, император с придворными, император в окружении Иоанна Златоуста и архангела Михаила, император с монахом Саввой. Эти миниатюры имеют довольно сложную историю. Вероятно, рукопись первоначально была изготовлена для императора Михаила VII Дуки, и к этому времени относятся первые три ее миниатюры. Однако затем рукопись была переделана для императора Никифора III Вотаниата, с добавлением на этом этапе изображения императора и монаха Саввы. Это привело к изменению образов императора: Дука стал Вотаниатом. Впрочем, нам нет нужды задерживаться на этих подробностях. Что действительно интересно для настоящей темы, так это данное Думитреску определение данной рукописи — une afaire d’eunuques[949]. Вдобавок к тому, что первоначальным ее заказчиком, возможно, был евнух Иоанн Сидский, Думитреску утверждает, что три из четырех миниатюр содержат изображения евнухов. На изображении императора с четырьмя придворными самый привилегированный сановник, стоящий по правую руку от него, может быть идентифицирован как евнух: он безбород, а в надписи назван протопроэдром и протовестиарием[950]; его одежда также выделяет его среди других придворных. Преподобный Савва тоже изображен с гладким лицом, так что и его можно принять за евнуха[951]. Изображение, которое вызывает наибольшие дискуссии относительно самоидентификации евнухов, — это миниатюра с императором и Иоанном Златоустом справа от него и архангелом Михаилом слева: Златоуст читает свои гомилии императору. Однако на миниатюре присутствует еще один человек: у ног императора, слева от него, распростерта маленькая фигурка мужчины. По одежде он похож на монаха, но представлен безбородым, так что его можно считать евнухом. Надпись, сопровождающая это изображение, указывает на то, что он был γραφεύς этой рукописи, что обычно понимается как обозначение художника-миниатюриста, хотя данный термин может обозначать и писца. В тексте надписи архангел ходатайствует за этого γραφεύς, прося вместе с Златоустом, чтобы император выказал ему благосклонность и поддержку. Связь между ангелом и γραφεύς очень ясно подчеркнута и изображением: первый не только говорит от имени второго, но и указывает на него обращенной вниз рукою, так как оба они расположены слева от императора. Тот факт, что γραφεύς находится слева, кажется весьма значимым, так как просители обычно помещаются по правую руку от главных персонажей, чтобы занять более почетное положение[952], — похоже, что γραφεύς был намеренно помещен здесь слева, чтобы подчеркнуть его связь с ангелом. Если γραφεύς действительно был евнухом, то выбор ангела в качестве его главного заступника имеет особое значение, ведь ангелы, как замечает Думитреску, в некотором смысле были покровителями евнухов[953]. Как уже было показано в настоящей главе, в византийском обществе определенно проводилась четкая параллель между евнухами и ангелами. Можно предположить, что γραφεύς использовал эту параллель в своих интересах (любовь русских скопцов к образам архангела Михаила, возможно, свидетельствует о подобной же стратегии) Несмотря на скромный масштаб визуальной саморепрезентации, γραφεύς обладал достаточной властью, чтобы представить архангела Михаила говорящим от его имени. В отличие от изображения препозита и сакеллария Льва, образ γραφεύς делает достоинством его ненормальный физический облик. Такой месседж могло оценить всё византийское общество. В свете этого случая, возможно, покажется важным, что Лимбургская ставротека, связанная преимущественно с Василием Лакапином, была украшена изображениями ангелов[954], — Пенчева утверждает, что «Василий видел себя среди этих небесных ангельских стражей»[955].

Еще один предмет, который имеет отношение к проблеме византийских евнухов, создающих свой собственный образ, привлек внимание ученых совсем недавно. Это энколпион (нагрудная иконка) из золота с эмалью, датируемый XII веком и изготовленный для проэдра Константина — вероятно, евнуха[956]. Когда его створки открыты, получается триптих: внутренние стороны створок становятся боковыми панелями. На центральной панели изображен Деисус: Христос восседает на троне, справа к Нему обращена с мольбой Богородица, а слева — Иоанн Предтеча; в верхних углах изображены полуфигуры архангелов Михаила (справа) и Гавриила (слева). Опять же, слева от Христа, у его ног, изображена другая фигура — коленопреклоненный Константин, который правой рукой касается левой стопы Христа. На створках триптиха изображены двенадцать апостолов, по шесть на каждой, парами в три ряда. Проэдр Константин идентифицируется по надписям на петельке в верхней части энколпиона («Господи, помоги Твоему рабу Константину проэдру») и под главной сценой («Спаси мя, Спас, проэдра Твоего — слугу: / Мать умоляет с ангелами и друзья»). Поскольку Константин изображен безбородым, вполне вероятно, что он был евнухом[957]. Как и в случае с уже обсуждавшимися изображениями придворных евнухов, ясно, что одежда Константина была передана очень тщательно: он изображен в плаще (хламиде) с декоративной нашивкой (тавлионом), а также в головном платке[958]. Снова заказчик-евнух выказывает стремление продемонстрировать свой социальный статус и близость к могущественным святым. Как и на миниатюре с γραφεύς в Paris. Coislin 79, здесь присутствует акцент на теме ангелов, которые добавлены к традиционной сцене Деисуса. И точно так же, как тот γραφεύς, Константин расположен слева от Христа, хотя, возможно, в данном случае это было сделано по эстетическим соображениям[959].

Следовательно, всё же существуют возможности найти доступ к самоидентификации византийских евнухов[960]. Следует также понимать, что она не ограничивается лишь саморепрезентацией текстовой или визуальной, но может быть выявлена и в описаниях их действий. Как уже было отмечено, евнухи могли брать на себя роль патронов монастырей или рукописей. Это указывает на то, что они разделяли ценности своего общества, а также использовали его механизмы саморепрезентации.

Невизантийские взгляды на византийских евнухов

Последний аспект образа и идентичности евнухов в Византии, который следует изучить, — как невизантийцы реагировали на византийских евнухов. Это, в свою очередь, поднимает вопрос о том, как сама Византия воспринималась другими культурами. Однако в данном разделе речь пойдет главным образом о реакции западных христиан[961]. Это связано с тем, что западный христианский мир был меньше знаком с евнухами. Хотя кастрация не была чем-то неизвестным в западных королевствах, институт придворного евнуха здесь исчез (хотя и был воспринят норманнами на Сицилии).

Впрочем, правда, что византийские евнухи иногда отправлялись на Запад. В середине 760-х годов евнух Синесий был одним из послов, отправленных к франкам для обсуждения брака Льва, сына Константина V, с Гизелой, дочерью Пипина, а также вопроса об иконах[962]. Позднее, в VIII веке, императрица Ирина отправила евнуха Елисея на Запад наставлять дочь Карла Великого Руотруду, которая была помолвлена с сыном Ирины Константином VI[963]. Аналогичным образом в Х веке, во времена Оттона I, византийские евнухи прибыли на Запад, чтобы подготовить его племянницу Хедвигу, обрученную с Романом, сыном Константина VII[964]. Евнухи могли отправляться послами на Запад, как, например, Соломон в Х веке[965]. Кроме того, византийцы, переехавшие жить на Запад, могли привозить с собой евнухов, как, например, Мария Аргиропула, которая вышла замуж за сына венецианского дожа в XI веке и жила в Венеции[966].

Несмотря на эти появления евнухов на Западе, несомненно, что мусульмане были знакомы с евнухами намного лучше, так как их использовали исламские монархи. Однако тема евнухов в Византийской империи всё же могла вызвать замечания со стороны мусульман. Как было показано в предыдущих главах, особо отмечались различия между византийской и исламской практикой. Тот факт, что византийцы кастрировали собственных детей, удивлял мусульман, например, аль-Масуди, потому что мусульман, как и римлян, шокировала кастрация «туземцев» (то есть мусульман в мире ислама). Они зависели от поставок евнухов-немусульман так же, как римляне полагались на импорт евнухов из-за границы. Увлекательный аспект исламских представлений о Византии заключается в том, что мусульмане считали византийцев ответственными за изобретение кастрации[967]. Это красноречиво говорит о том, насколько евнухи были связаны с Византийской империей. Присутствие евнухов в Византии могло вызывать замечания и со стороны соседей-христиан. По словам историка Георгия Пахимера, когда Стефан Урош I Сербский (1243–1276) увидел императорский поезд во время визита византийцев ради заключения помолвки Анны Палеологины (дочери Михаила VIII) с сыном Стефана Милутином, он выразил тревогу по поводу странного образа жизни византийцев: его реакция была спровоцирована присутствием евнухов в этом поезде[968]. Этот союз так и не был заключен.

Если обратиться ко взглядам латинян, то есть один автор, который, по сути, напрашивается на то, чтобы его рассматривали в первую очередь. Это, конечно, Лиутпранд Кремонский, рассказавший о двух визитах, которые он совершил к константинопольскому двору в качестве посланника в Х веке[969]. Из двух этих поездок более известно его посольство в 968 году к Никифору II Фоке, к которому он был послан германским императором Оттоном I для переговоров о династическом браке. Этот опыт был не очень удачен, по словам самого Лиутпранда, который написал о данной поездке отчет, глубоко враждебный Византии, — Relatio de legatione Constantinopolitana[970]. Интересно, что негативное описание Византии Лиутпрандом распространяется и на тему тамошних евнухов и активно затрагивает вопрос об их поле. Он выступает против того, что Никифор послал против Оттона флот под командованием евнуха[971], интерпретируя это как преднамеренное оскорбление, ибо евнух был не настоящим мужчиной, а всего лишь некой разновидностью человека (hominem quandam), так как он перестал быть мужчиной, но не был и женщиной. Такой взгляд на евнухов он выражает и в отношении другого военачальника-евнуха, который был захвачен сарацинами на Сицилии тремя годами ранее[972]: этого евнуха он описывает как не принадлежащего ни к одному из полов (qui neutrius erat generis) и многозначительно отмечает, что сарацины считали ниже своего достоинства убивать его, хотя казнили другого пленного полководца — Мануила[973]. Пол выходит на первый план и в рассуждениях Лиутпранда после конфискации пурпурного платья, которое он купил в Константинополе, чтобы вывезти на Запад[974]. Эта экспроприация была осуществлена евнухом-патрикием Христофором и тремя другими, на что Лиутпранд восклицает:

Гнев Лиутпранда вызывают не только придворные евнухи: его усугубляет и то, что евнухи могли занимать в Византии церковные должности. Это мнение было порождено его встречей с епископом Левкады, который был евнухом[975]. Лиутпранд заявляет, что евнухи не могут становиться епископами по каноническому праву[976].

Таким образом, в De legatione Лиутпранд высказывает традиционные враждебные взгляды на евнухов, акцентируя внимание на их гендерной идентичности и несоответствии определенным ролям[977]. Однако можно догадаться, что его мишень — не столько сами евнухи, сколько Византия или, по крайней мере, Византия при Никифоре II Фоке. Это впечатление подтверждается рассмотрением несколько иной реакции Лиутпранда на евнухов и Византию в его рассказе о своем предыдущем посольстве в Константинополь в 949–950 годах от имени Беренгара Лонгобардского, когда там правил Константин VII. Он включен в его Antapodosis, написанный до De legatione. Упоминания придворных евнухов не вызывают здесь отрицательных комментариев, а его реакция на Византию выглядит скорее милой и приятной. Он сообщает, что евнух был одним из опекунов юного Константина VII[978], описывает, как встретил в Венеции византийского евнуха-посла Соломона и отправился с ним в Константинополь[979], рассказывает, как его привели к императору, которого поддерживали два евнуха[980]. Наиболее показательно то, что Лиутпранд намеренно сыграл на византийской любви к евнухам: среди подарков, которые он привез Константину VII, были четыре молодых евнуха, названные карзимасианами и отличавшиеся отсутствием пениса[981], — Лиутпранд с большим удовлетворением указывает, что из всех привезенных им подарков евнухи были «для императора дороже всего прочего». В Antapodosis отношение Лиутпранда к евнухам контрастирует с его отношением к ним в De legatione и передает его близость к Византии и его прием при дворе. Различные намерения и меняющиеся обстоятельства предопределяют то, как он изображает евнухов. Один автор мог выражать противоречивые мнения в соответствии с тем, что соответствовало его целям. Образы самой Византии в западной литературе могли быть разнообразны.

Помимо знаменитых комментариев Лиутпранда, существуют и другие западные реакции на византийских евнухов, достойные рассмотрения. Так, не удивительно, что евнухи фигурируют в отчетах крестоносцев, посетивших Константинополь[982]. В своей «Иерусалимской истории» Фульхерий Шартрский, клирик I крестового похода, дает яркий образ столицы империи, которую он посетил в 1097 году. Город описывается с точки зрения его диковин и богатств, и описание включает в себя замечание, что там находится около 20 000 евнухов[983]. Фульхерий считает евнухов отличительной чертой византийского общества, которая подчеркивает удивительную природу Константинополя и его богатство. Его отношение к ним, безусловно, ориенталистское, но тон его не враждебен. Действительно, Фульхерий известен преимущественно позитивным отношением к Византии и византийцам. Это резко контрастирует с представлением Одона Дёйльского о византийцах в его рассказе о II крестовом походе, так как одной из целей этого капеллана французского короля Людовика VII было предостеречь от греков и описать их злодеяния. Византийцев он описывает как льстецов, обманщиков и феминизированных существ. Можно было бы ожидать, что для достижения своей цели Одон использует негативную риторику и против евнухов, но его отношение к ним гораздо более неожиданно. Он вспоминает, как после прибытия французов в Константинополь в 1147 году византийский император Мануил I Комнин предоставил им хор клириков для празднования праздника святого Дионисия, — пение этого хора восхитило французов, поскольку в нем звучал характерный голос евнухов[984]. Несмотря на такую высокую оценку евнухов-певчих, враждебное настроение автора всё же проявляется: доброта Мануила скрывала его истинные (враждебные) чувства к французам, и его коварная природа подчеркнута.

Таким образом, в глазах Запада евнухи могли быть важным символом Византии, и это не обязательно вызывало враждебные комментарии. Византийские евнухи могли производить впечатление на жителей Запада и вносить свой вклад в его ориенталистский образ Византии, который не был однозначно отрицательным. С другой стороны, евнухи могли становиться легкой мишенью для западной критики Византийской империи, и их предполагаемая женственность могла быть тем качеством, которое приписывалось византийским мужчинам вообще[985]. Всё зависело от цели авторов.

Заключение

Рассмотрение образа и идентичности византийских евнухов указывает на то, что в рассуждениях о них присутствовала скорее текучесть, чем жесткий корсет. Евнухи могли изображаться на большом пространстве между полюсами отрицания и приятия, оба из которых опирались на античные топосы. Сохранялся и нейтральный вариант, указывающий на то, что авторы выбирали те образы, которые соответствовали их целям. Диапазон возможностей для характеристики евнухов позволял оценивать отдельных евнухов в рамках этой структуры. Таким образом, призыв Феофилакта к индивидуальному подходу получил некоторый отклик в Византии. Как кажется, существовало также пространство для саморепрезентации евнухов и создания собственной идентичности, хотя они и базировались на общественных нормах. Касательно же того, что евнухов считали третьим полом, как кажется, такая возможность, конечно, была, но не совсем единственной.

Глава 8

Сумерки византийских евнухов

Введение

Среди византинистов распространено мнение, что с XII века расцвет могущества придворных евнухов миновал и что евнухи больше не были так заметны в византийском обществе, как прежде. Фигура Никифорицы обычно считается последним примером политического влияния евнухов, которое характеризовало администрацию Византийской империи. Однако то же время признается, что евнухи исчезли из поздней империи не полностью, хотя евнухи этого периода, безусловно, гораздо менее изучены, чем их предшественники.

В настоящей главе будут рассмотрены свидетельства существования евнухов в Византии 1081–1453 годов, а также проверена точность общепринятой истины об уменьшении их значения. Будут разобраны также различные теории, предложенные для объяснения этой эволюции, и предложены альтернативные варианты.

Однако в конечном счете решение данного вопроса от нас ускользает, хотя можно отметить, что, хотя византийская традиция придворных евнухов пришла в упадок и исчезла вместе с империей, сам их феномен сохранялся еще несколько столетий у наследников Византийской империи — турок-осман.

Евнухи в поздней империи

В своем обзоре евнухов в Византийской империи Гийан отметил, что после отвоевания Константинополя у крестоносцев в 1261 году и до взятия города турками-османами в 1453 году, то есть при Палеологах, евнухи играли гораздо меньшую роль в управлении государством, чем в предыдущей истории империи[986]. Кроме того, он отметил меньшую частоту упоминаний о евнухах и ранее, при Комнинах (1081–1185)[987]. Он подчеркнул также сокращение с XII века числа евнухов, назначаемых полководцами, и отметил, что ни один из них не упоминается на таких постах в течение XIV–XV веков[988]. Эта картина уменьшения роли и значения византийских евнухов обычно принимается как данность. Стало обычным говорить о Никифорице как о последнем примере всемогущих евнухов-министров[989], хотя не следует упускать из виду фигуру протовестиария Иоанна при Никифоре III Вотаниате. Приход к власти аристократической семьи Комнинов в конце XI века стали особенно связывать с изменением политической роли евнухов[990]. Господство этой точки зрения таково, что поздним евнухам в Византии, как правило, уделялось не так много внимания, как евнухам ранне— и средневизантийского периодов[991]. Недавняя монография Рингроуз о византийских евнухах заканчивается на труде Феофилакта Охридского «В защиту евнухов» начала XII века. Редкое исследование евнухов палеологовской эпохи — краткий обзор Нильса Гола[992]. Однако, как показал сам Гийан, византийские придворные евнухи не исчезли[993]. Прежде чем рассмотреть, почему ученые считают, что власть евнухов в Византии ослабла, необходимо изучить продолжение истории евнухов в империи после 1081 года, а также те функции, которые они выполняли. Это позволит установить, есть ли в представлении об их упадке доля истины.

Евнухи в 1081–1204 годах

При Алексее I Комнине (1081–1118) два евнуха всё же занимали важные военные посты. Евстафий Киминиан был доверенным лицом императора и друнгарием флота, которому предстояло сыграть определенную роль в обороне Константинополя в отсутствие Алексея[994]. Другой евнух, Лев Никерит, описан Анной Комниной как человек, который с юности вел жизнь среди воинов и доказал свою надежность[995]: одно время он служил дукой Паристрия[996], а также был стратигом Пелопоннеса и дукой Кипра[997]. Два этих евнуха входят в число тех двенадцати, которых Каждан и Эпстейн смогли отождествить по источникам при дворе Алексея. Каждан и Эпстейн отмечают, что лишь немногие из этих евнухов имели какое-либо политическое значение[998]. Другие известные случаи — патриарх Константинопольский Евстратий Гарида (1081–1084) (до этого любимый монах матери Алексея Анны Далассины) и друнгарий Симеон (предположительно тождествен друнгарию Стефану, который стал известен после пострига как Симеон Освященный). По их утверждению, в правление Иоанна II Комнина (1118–1143) и Мануила I Комнина (1143–1180) упоминается еще меньше евнухов (всего пять), причем это были «церковные иерархи, придворные и воспитатели императорских сыновей»[999]. Тем не менее Никита Хониат подчеркивает то влияние, которое евнухи-спальничие имели на Мануила, сравнивая их с иностранцами, имевшими доступ к ушам императора[1000]. Кроме того, Иоанн Киннам выделяет фигуру евнуха Фомы, к которому благоволил этот император[1001]: он предупредил Мануила о заговоре Алексея Аксуха в 1167 году, а позднее выполнял обычную роль посла к Иконийскому султану Килич-Арслану. Гораздо заметнее евнухи в короткое правление Андроника I Комнина (1183–1185), который был двоюродным братом Мануила и регентом при его сыне Алексее II (1180–1183), но вначале добился для себя императорского статуса, а затем убил Алексея. Особенно выделился при Андронике евнух Никифор, особо почитаемый императором: он командовал войсковым подразделением и занимал должность паракимомена[1002]. Что касается других его евнухов, то Птеригеониту приписывают исполнение приказа Андроника отравить Марию Комнину, которой служил этот евнух[1003]. Интересно, что Птеригеонит состоял при отце Марии Мануиле I Комнине, прежде чем поступить к ней на службу. Птеригеонит был и одним из двух чиновников, отвечавших за казнь императрицы Марии Антиохийской[1004]. Никита Хониат описывает также роль некоего евнуха в разгроме при Хараксе войска, которое Андроник Ангел собрал против императора, хотя этот евнух командовал лишь крестьянами и отрядом пафлагонских воинов[1005], — к сожалению, его не удается идентифицировать.

Нередко отмечается, что при Ангелах — династии, сменившей Комнинов в 1185 году (и правившей до 1204 года), — евнухи отчасти восстановили свое положение при дворе[1006]. Это особенно ясно проявилось в правление Алексея III Ангела (1195–1203). Никита Хониат изображает евнухов-спальничих во главе с Георгием Инеотом как имевших влияние на императора[1007]. Предполагается, что евнух, который описан как самый доверенный друг Алексея и который был послан императором с посольством к Алексею Иванке, — именно Георгий Инеот[1008]. Другой видный его евнух — паракимомен Иоанн Ионополит, который исполнял военные поручения[1009]: Михаил Хониат описывает его как нового Нарсеса, то есть знаменитого евнуха VI века, одержавшего победу над готами в Италии[1010]. Других значительных евнухов упоминает Никита Хониат в своем рассказе о правлении Алексея III. Один евнух играл роль епископа во время развлечений, устраивавшихся во Влахернском дворце: к сожалению, Никита отказывается назвать его по имени, но пишет, что он был «чрезвычайно богат, занимал самые высокие должности и был записан в члены императорского двора»[1011]. У Алексея III казначеем также служил евнух — Константин Филоксенит, сыгравший важную роль в повторном провозглашении Исаака II Ангела императором в 1203 году, после бегства Алексея из-за прибытия в Константинополь рыцарей IV крестового похода[1012]. Этот евнух сыграл ключевую роль и в захвате власти Алексеем V Мурцуфлом в 1204 году[1013].

В дополнение к этим указаниям на политически значимых евнухов в данный период следует рассмотреть и свидетельства о существовании евнухов вообще. Придворные евнухи могли упоминаться просто по случаю. Анна Комнина говорит о евнухе, который отвечал за дворцовую спальню ее отца и матери[1014]. Она упоминает и евнуха по имени Василий Псилл, который был слугой ее отца, и евнуха по имени Константин, который состоял при ее матери, но до этого служил отцу Алексея[1015]. Никита Хониат пишет о евнухе Ците, на которого напал Иоанн Кантакузин при Алексее II Комнине, о евнухах-спальничих, сообщивших Алексею III Ангелу об измене его жены Евфросинии Каматириссы Дукены, о случайной смерти одного евнуха на корабле того же императора и о евнухах, которые охраняли леса, предназначенные для императорской охоты[1016]. Евнух появляется в типиконе монастыря Пантократора, составленном Иоанном II: в перечне тех, чье поминовение следует совершать в монастыре, фигурирует евнух Иоанн Мистик[1017]. Одним из врачей, лечивших Алексея I во время его последней болезни, был евнух Михаил[1018]. Сьютер считал, что это был тот самый евнух Михаил, который принадлежал к свите императрицы и стал наставником Григория Гавры, но это могли быть и два разных человека[1019]. Сама Анна Комнина продолжала свое образование у евнуха, которого избрала ее мать Ирина[1020]. Мария Комнина, дочь Константина Ангела и Феодоры Комнины и, соответственно, внучка Алексея I Комнина, держала у себя на службе евнуха[1021].

Как мы уже видели, в связи с Алексеем I встречаются и евнухи-клирики[1022]. Его мать Анна Далассина приставила к нему духовником монаха-евнуха. Сам император поддерживал тесную связь с монахом-евнухом Симеоном Освященным, бывшим великим друнгарием Стефаном: Алексей использовал его в качестве посредника в переговорах с мятежником Василаки в Фессалонике[1023] и повлиял на возвращение Симеона на Афон. Позднее этот император участвовал в разборе жалоб на присутствие евнухов на Святой горе. Другим выдающимся монахом-евнухом этого периода был Иоанн Постник, настоятель Петрского монастыря в Константинополе: Иоанн и его обитель получали от Алексея богатые пожертвования. Евнухи вновь становились и епископами. Выше уже упоминался патриарх Евстратий Гарида, а в царствование Мануила I евнух Соломон был митрополитом Лаодикии Фригийской[1024]: ему выпала судьба быть казненным Килич-Арсланом. Еще один иерарх-евнух, известный при Мануиле I, — Никита, митрополит Хон[1025]. В царствование Мануила I у Никифора Василаки мы встречаем также фигуру клирика-евнуха Багоя, хотя существует сомнение, был ли это реальный человек, основан его образ на реальном человеке или он просто выдуман[1026]. Для Византии есть упоминания и о евнухах-певчих. Вдобавок к упомянутому в предыдущей главе рассказу Одона Дёйльского о евнухах Мануила I во время II крестового похода, есть свидетельство Антония Новгородца: он упоминает о евнухах, певших на службе в Святой Софии, которую он посетил в 1200 году[1027]. Наконец, в целом, не следует забывать замечание Фульхерия о количестве евнухов в Константинополе, также упомянутое в предыдущей главе.

Евнухи в 1204–1453 годах

В период с 1204 по 1261 год, когда Константинополь был потерян византийцами, а в Трапезунде, Эпире и Никее возникли региональные греческие государства, следы евнухов в исторических источниках пропадают. Гийан отмечает, что, например, Георгий Акрополит, описавший историю 1203–1261 годов, не упоминает ни об одном евнухе[1028]. Даже после занятия Константинополя Михаилом VIII (1259–1282) в 1261 году число политически значимых евнухов, известных в палеологовский период, минимально. Наиболее показательный пример — история Андроника Эонополита. Когда он был татасом императорского дворца, то командовал византийской армией в битве при Белграде (ныне Берат в Албании) в 1281 году, успешно разгромив войска Карла Анжуйского[1029]. При Андронике II Палеологе (1282–1328) Эонополит был великим друнгарием и сопровождал тело Михаила VIII при его погребении[1030]. При том же Андронике II евнух Михаил Калликринит трижды направлялся посредником к внуку императора Андронику III во время гражданских войн 1320-х годов[1031]. Тот же император использовал одного из своих евнухов в качестве посланника к великому примикирию Кассиану[1032]. На существование влиятельных евнухов во время регентства Анны Савойской при ее сыне Иоанне V Палеологе указывает Иоанн Кантакузин, описывающий, как имущество его матери Феодоры Кантакузины было разделено между служителями императрицы[1033]. Если поискать выдающихся евнухов позднее, то в Трапезунде первой половины XIV века был великий дука Иоанн (1332–1344)[1034].

Политическое значение евнухов при Палеологах, по-видимому, было действительно ограниченно но, как и при Комнинах и Ангелах, есть ощущение, что евнухи всё же оставались отличительной особенностью византийского двора и византийского общества в целом. Хотя трактат Псевдо-Кодина XIV века, подробно описывающий гражданские и церковные должности и придворные церемонии, не уделяет евнухам особого внимания (в отличие от «Клиторология» Филофея IX века), Гол предполагает, что это указывает скорее на их бóльшую интеграцию в византийское общество: должности были для них потенциально открыты[1035]. Существуют и более конкретные доказательства продолжающегося существования евнухов. Известно, что у Андроника II был слуга-евнух Карва, зарезанный при попытке войти в дом, в котором был заключен Михаил Комнин Ангел и который тот поджег[1036]. В трактате Псевдо-Кодина есть и одно явное упоминание о евнухах: при описании церемонии коронации указывается, что императрицу сопровождают либо два ее ближайших родственника, либо два евнуха[1037]. Гийан отмечает, что есть несколько упоминаний о том, что женщин из императорской семьи в палеологовский период сопровождали евнухи[1038]. Иоанн Кантакузин упоминает, что евнухи сопровождали Анну Савойскую (чья коронация и была описана в трактате Псевдо-Кодина) на ее свадьбе с Андроником III в 1326 году[1039]. Собственную дочь Иоанна Феодору Кантакузину также сопровождали евнухи на ее свадьбе с вифинским эмиром Орханом в 1346 году[1040]. Сюда можно добавить евнухов, которые входили в свиту Анны Палеологины, дочери Михаила VIII и Феодоры, когда она отправилась навестить своего будущего жениха Милутина, сына Стефана Уроша I Сербского[1041]. Евнух, о котором известно, что он начал свою карьеру в качестве слуги императрицы, — Иоанн Ираклийский, дядя Никифора Григоры[1042]: он находился на службе у жены Михаила VIII Феодоры Палеологины[1043]. Впоследствии Иоанн избрал себе духовную карьеру, склонившись к аскетической жизни еще во время службы при императорском дворе, — он стал митрополитом Никомидии при Андронике II, а затем митрополитом Ираклии. При Палеологах нам встречаются и другие евнухи-клирики, например, Георгий Пепагомен, который был великим экклесиархом Святой Софии Константинопольской в 1320-х годах, и монах Неофит, который в 1294 году участвовал в прерванном посольстве к королям Кипра и Армении для заключения брака Михаила IX Палеолога: в начале путешествия он попал в руки пиратов, но сумел убежать[1044].

Подводя итог под этим кратким обзором евнухов в периоды 1081–1204 и 1204–1453 годов, можно точно утверждать, что евнухи не исчезли полностью из византийского пейзажа (по крайней мере, до XV века), но число евнухов, обладавших значительной политической властью или влиянием, уменьшилось: последний яркий их пример — это Андроник Эонополит. Похоже, что XIII век действительно стал ключевым поворотным моментом, как это утверждал Гийан. Политически значимых евнухов могло быть мало при первых трех императорах Комнинах (особенно при Иоанне II), но некоторые из них известны, а при Андронике I и Ангелах таких евнухов было много. Таким образом, вполне закономерен вопрос о том, почему произошел этот очевидный сдвиг.

[948] О рукописи и ее миниатюрах см., например, Spatharakis (1976), 107–118; Dumitrescu (1987); Evans, Wixom, ed. (1997), 207–209; Maguire (1997b), 248–249.

[949] Dumitrescu (1987), 41.

[950] Возможно, это было изображение Иоанна Сидского, который был протопроэдром в начале правления Михаила VII. Иоанн Сидский участвовал в управлении империей и при Никифоре III.

[951] Его монашеский статус выявляется по его одежде, а также по надписи.

[952] Хотя расположение фигуры слева также было известно.

[953] Некоторые оспаривают интерпретацию всех безбородых фигур в византийском искусстве как евнухов. См., например, Bjornholt, James (2007). Они правы в том, что привлекают внимание к интересному изображению известных евнухов с бородами (например, в Мадридском Скилице). Однако изображение взрослого мужчины безбородым в обществе, где бороды для мужчин были обязательными, оставляет немного альтернатив, кроме вывода, что здесь представлен евнух.

[954] Об ангелах на реликварии и проблеме аналогии между ангелами и евнухами см. Pentcheva (2007), 117–119.

[955] Pentcheva (2007), 119.

[956] См. Buckton, Hetherington (2006).

[957] Титул проэдра был создан для Василия Лакапина Никифором Фокой, но принадлежал не только евнухам.

[958] Хотя Buckton, Hetherington (2006), 31, пишут, что он изображен «с непокрытой головой».

[959] Buckton, Hetherington (2006), 30, высказывают мнение, что Константин «по всей видимости, обладал весьма оригинальным художественным видением».

[960] Другой возможный случай саморепрезентации евнухов — портреты ктиторов Евстратия и Иоанна в каппадокийской церкви в Айвалы кёй: см., например, Kalamara (2004), особ. 280–284, Jolivet-Lévy (1991), 151–154, особ. 153–154. Евстратий и Иоанн изображены безбородыми, хотя они могут быть просто юношами.

[961] См. также Tougher (2012); Carrier (2002), особ. 62–63 о евнухах.

[962] См. PBE, Synesios 2; PmbZ 7217.

[963] См., например, Herrin (1995), 70.

[964] См., например, Ciggaar (1996), 207.

[965] См. ниже.

[966] См., например, Ciggaar (1996), 266.

[967] См., например, Ayalon (1999), 104.

[968] Георгий Пахимер 5.6. Об этом эпизоде см. Failler (1981).

[969] О Лиутпранде и его посольствах см., например, Leyser (1988), Schummer (1992).

[970] Возможно, неудивительно, что посольство прошло не очень хорошо, если учитывать сложные политические обстоятельства того времени. Оттон I претендовал на императорский титул и вел кампанию в Южной Италии. Таким образом, он посягал на то, что византийцы считали своей территорией.

[971] Посольство 29.

[972] Посольство 43.

[973] Судьба евнуха сложилась так, что его продали за высокую цену. Это был патрикий Никита, брат протовестиария Михаила.

[974] Посольство 54.

[975] Посольство 63.

[976] Незадолго до этой вспышки гнева Лиутпранд зафиксировал тот факт, что Роман I Лакапин сделал своего сына, евнуха Феофилакта, патриархом Константинопольским: Посольство 62.

[977] Кажется странным, что Лиутпранд не придал большого значения статусу евнуха-паракимомена Василия, который был одним из ключевых придворных, задававших ему вначале вопросы: Посольство 15. Возможно, он был более осмотрителен по отношению к Василию, так как тот состоял в родстве с Македонской династией, чьим императорам Лиутпранд проявляет лояльность.

[978] Антаподосис 3.26. Евнух, о котором идет речь, — Константин Пафлагонянин.

[979] Антаподосис 6.4. Он рассказывает, что Соломон возвращался из посольства в Испанию и Саксонию.

[980] Антаподосис 6.5.

[981] Антаподосис 6.5.

[982] Хотя евнухи не всегда фигурируют в таких отчетах. Дальнейший разбор этого см. в Tougher (2012).

[983] Деяния Бога через франков 1.9. О замечаниях Фульхерия см. также Ciggaar (1996), 170.

[984] О паломничестве 4 26v, ed. Berry (1948), 68. Ciggaar (1996), 50–51, отмечает, что некоторые западные люди находили музыку Православной Церкви привлекательной.

[985] См., например, Carrier (2002), 61–62.

[986] Guilland (1943), 234, (1967) I, 188.

[987] Guilland (1943), 232, (1967) I, 187.

[988] Guilland (1943), 213–214, (1967) I, 175–176.

[989] Например, Lemerle (1977), 300.

[990] См., например, Kazhdan, Epstein (1985), 69–70; Kazhdan, McCormick (1997), 179–180.

[991] Ringrose (2003).

[992] Gaul (2002).

[993] Guilland (1943), 213–214, 232–234, (1967) I, 175–176, 187–189.

[994] Анна Комнина. Алексиада 6.10.9, 10.4.5, 11.10.9, 13.1.1.

[995] Анна Комнина. Алексиада 7.2.9. Однако портрет Льва Никерита в «Житии Мелетия» (гл. 31) Феодора Продрома «менее чем лестен»: см. Armstrong (1996), 230. Описывая эпизод, когда Никерит плачет, рассказывая монаху о больном родственнике, Феодор отмечает, что евнухи по природе склонны к слезам. Никерит тщетно надеялся, что его родственник выздоровеет, несмотря на утверждение Мелетия об обратном.

[996] Анна Комнина. Алексиада 8.9.7.

[997] PBW, Leon 15008. О Никерите как дуке Кипра см. Weyl Carr (1982), 64.

[998] Kazhdan, Epstein (1985), 70. Единственный евнух, которого Иоанн Зонара упоминает в своем рассказе о царствовании Алексея, — это патриарх Евстратий Гарида, но он даже не называет того евнухом.

[999] См. также замечания в Kazhdan, McCormick (1997), 180. Для правления Иоанна II Комнина Гийан смог идентифицировать только евнуха Иоанна мистика, который фигурирует в типиконе монастыря Пантократора.

[1000] Никита Хониат, ed. van Dieten (1975), 204.3–4.

[1001] Иоанн Киннам 6.6, 7.2.

[1002] Никита Хониат, ed. van Dieten (1975), 318.22–27.

[1003] Никита Хониат, ed. van Dieten (1975), 260.42–46.

[1004] Никита Хониат, ed. van Dieten (1975), 269.85–90.

[1005] Никита Хониат, ed. van Dieten (1975), 245.83–87.

[1006] Guilland (1943), 233, (1967) I, 188; Kazhdan, Constable (1982), 136; Cheynet (1996), 442.

[1007] Никита Хониат, ed. van Dieten (1975), 503.49–51.

[1008] Никита Хониат, ed. van Dieten (1975), 511.53–54. Георгия Инеота, возможно, следует отождествлять с Георгием Варваром: Никита Хониат, ed. van Dieten (1975), 479.41 app.

[1009] Никита Хониат, ed. van Dieten (1975), 461.26–30, 534.81–82.

[1010] Ed. Lampros (1880), 125. См. также Cheynet (1996), 442, n. 92.

[1011] Никита Хониат, ed. van Dieten (1975), 508.89–93.

[1012] Никита Хониат, ed. van Dieten (1975), 550.26–31.

[1013] Никита Хониат, ed. van Dieten (1975), 563.70–77.

[1014] Анна Комнина. Алексиада 14.5.1.

[1015] Анна Комнина. Алексиада 13.1.7, 13.1.8. Возможно, Василия Псилла следует отождествлять с евнухом новелиссимом Василием, который вместе с нотарием Константином участвовал в посольстве к Рикару Синискару (Ришару Сенешалю, племяннику Робера Гвискара) и который подписал Девольский договор: Анна Комнина. Алексиада 13.12.28.

[1016] Никита Хониат, ed. van Dieten (1975), 258.17–19, 488.11–13, 530.67–68, 540.37–39.

[1017] Ed. Gautier (1974); пер. Джордана см. в Tomas, Hero, ed. (2000), 743.

[1018] Анна Комнина. Алексиада 15.11.13.

[1019] Анна Комнина. Алексиада 8.9.6.

[1020] Георгий Торниr, Надгробная речь Анне Комнине, ed. Darrouzés (1970), 263.17–19.

[1021] См., например, Magdalino (1993b), 510, n. 3. Этот евнух заказал Манганию Продрому утешительную речь в связи со смертью мужа Марии Константина Камиция.

[1022] См. выше, главу 6.

[1023] Так по словам Никифора Вриенния, хотя ему противоречит его жена Анна Комнина. Об этом конфликте мнений см., например, Kazhdan (1989).

[1024] Никита Хониат, ed. van Dieten (1975), 124.17–19.

[1025] Никита Хониат, ed. van Dieten (1975), 219.72–73.

[1026] См. Magdalino (1993a).

[1027] Moran (2002), 107–108; Ehrhard (1932), 54.

[1028] Guilland (1943), 233, (1967) I, 188. Исследование системы управления и общества Никейской империи в Angold (1975) почти не упоминает евнухов.

[1029] Георгий Пахимер 6.32; Guilland (1943), 214, (1967) I, 176.

[1030] Георгий Пахимер 7.37; Guilland (1943), 234, (1967) I, 188.

[1031] Иоанн Кантакузин 1.13, 1.19, 1.24; Gaul (2002), 209. Как отмечает Gaul (2002), 204, 214, n. 46, описание Кантакузином Калликринита заслуживает дальнейшего изучения. Поразительно, что в рассказе о первом посольстве Кантакузин обыгрывает несколько образов евнухов. Калликринит описывается как посланник (ἄγγελος), так что проводится параллель между евнухами и ангелами. Ниже Калликринит уверяет Андроника, что перед ним предстанет ангел Божий. Кроме того, упоминается благомыслие (εὐνοίας) евнуха по отношению к Андронику III, намекая на одну из этимологий слова «евнух». Наконец, Калликринит цитирует ветхозаветную историю о спасении Даниила во рву львином. Здесь он думает о спасении Андроника, но, как ни поразительно, византийцы могли считать, что Даниил сам был евнухом.

[1032] Георгий Пахимер 13.24; Guilland (1943), 234, (1967) I, 188–189.

[1033] Иоанн Кантакузин 3.36; Gaul (2002), 204–205. Как отмечает Gaul (2002), 214, n. 50, Кантакузин подразумевает, что некоторые из названных министров (Алексий Апокавк, Иоанн Гавала, Мануил Киннам) были евнухами. Поскольку Киннам был казначеем (и мистиком), он очевидным образом подпадает под подозрение, но похоже, что он был женат, как и Апокавк.

[1034] Gaul (2002), 210. Об этом Иоанне см. также Bryer (1979), 226, который сосредоточен на монашеских интересах евнуха: он основал Фаросский монастырь в Трапезунде, а также был благотворителем монастыря Сумела.

[1035] Gaul (2002), 201.

[1036] Георгий Пахимер 7.27; Gaul (2002), 209.

[1037] Псевдо-Кодин, Об обязанностях 261.3-21.

[1038] Guilland (1943), 234, (1967) I, 189.

[1039] Иоанн Кантакузин 1.41.

[1040] Иоанн Кантакузин 3.95.

[1041] Георгий Пахимер 5.6. Об этом эпизоде см. Failler (1981).

[1042] Об Иоанне см., например, Laurent (1930), (1934); Gaul (2002), 201–204.

[1043] См. Никифор Григора, Житие Иоанна Ираклийского 4, ed. Laurent (1934), 38.5-10.

[1044] См., например, Gaul (2002), 204, 210. О Неофите см. Георгий Пахимер 9.5.