Лукьяненко: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну, как же назвали без меня?

— Та Трихван назвали. Шо за Трихван?! — и в слезы. — Папаня, подить до батюшки, може, переменит имя? Ну как я звать его буду — Трихван? — говорит, а саму слезы душат.

— Ничóго, ластонька, ничóго. Схóдю я, — сказал сердобольный свекор.

Нацедил трехлитровый черепяный горшок меда, чистое все надел, бешмет и черкеску из сундука достал. Новую нарядную кубанку-«попик» из курчавого барашка-курпея нахлобучил: не зря заказывал в городе братьям Чернецким, сгодилась. Вышел на улицу. По дороге свернул к магазину колониальных товаров. Голову сахара взял, фунт чая в жестяной размалеванной коробке. Чтоб не с пустыми руками идти.

Постучал. Вышла прислуга поповская.

— Доложите, — просит и протянул то, что в руках принес.

Через минуту-другую явился и сам отец Алексей.

— Ну, здравствуй! Что пришел?

Казак в объясненье, мол, так и так, имя неподходящее внуку дали. А тот в ответ:

— Имя, говоришь, некрасивое? Менять не буду — грех это! Да ты послушай только — Трифон. Благости сколько в нем! А значит оно — живущий в роскоши, в холе, в почете. Трифон-садовод. Был такой святой. Знатный садовод, скажу тебе. Да ты сам не садовод разве? Нет, не стану менять имя ни за что! А невестке своей так и скажи: грех великий на душу взять могла — имя менять.

Поблагодарил казак за толковое объяснение, откланялся и, пятясь, пошел с подворья ни с чем. Приходит домой и говорит:

— Не плачь ты, Федора. Мы его Тереком звать будем!

Посветлела невестка лицом. А тут кум в хату ввалился. Веселый, и крякнул громко:

— Хо-хх! Як звать, як звать? Охота вам башку ломать? Тришкó! А-уу! Ты где, Тришкó?!

Пантелеймон Лукьяненко, улыбаясь приятному такому воспоминанью, трогал жесткий ус, поглаживал мягкую бороду, пока шла родня по станичным улицам. Дома уже по-праздничному накрыли стол, чтоб достойно, как это у всех добрых людей испокон веку и заведено, в кругу братьев и сестер, родичей всех своих, кумовьев завершить крестины. На сердце отцовском стало высоко и торжественно. Было отчего! Казак народился! Еще один помощник в хозяйстве, работник на ниве кубанской хлебородной, воин и защитник отечества российского.

В тысяча девятьсот первом году вопреки всем ожиданиям март пришел на Кубань непролазной грязью. Ходить в эту пору по Ивановской мало кто осмеливался. Землю уже к началу месяца так развезло от дождей, что, едва ступив шага два-три, пеший тут же обнаруживал на своих сапогах чуть ли не по пуду грязи, вязкой и неподъемной. Мощеных улиц тогда и в помине не было. Одну лишь Екатерининскую общими силами окопали для отвода воды. Земля насквозь напиталась. Воду обнаруживали, копнув всего на два-три штыка. Говорили со страхом: поднялась она до самого среза срубов в колодцах. Все предвещало неминуемый разлив Кубани к началу лета…

Учеников в тот год с великими мученьями, кто мог, конечно, подвозили верхом на лошадях и забирали из школы, усадив впереди себя и поминутно заставляя крепче вцепляться в гриву. С большой осторожностью правил такой ездок, выбирая наугад тропку побезопасней, боясь, как бы не скатился в грязь ребенок и чтобы лошадь, не выдержав такой нагрузки, не упала бы на брюхо, придавив его вместе со школяром, плюхнувшись в липкую мартовскую грязь.

В тот год зима была на редкость теплой. Старики в один голос предсказывали необычно холодную весну. И все же вопреки всему с первых чисел марта зачастили дожди, посыпал мокрый снег, который день ото дня и час за часом делал беду все неотвратимей. Станичные и без того грязные улицы превратились в непролазное топкое болото. Уже кончились по многим дворам копны сена и даже соломы для скотины. Надо было подвезти с кошей оставшиеся припасы. Но полное бездорожье, беспутица лишили ивановцев и этой надежды.

Оставалось сидеть и ждать, ждать, как говорится, у моря погоды. Когда теперь провянет, к какому дню удастся пробраться на хутора к более удачливым, как многим казалось, и запасливым, бережливым хозяевам, чтобы разжиться по крайней мере прошлогодней соломой до первой травы?..

К концу мая ждали наводнения. Но на этот раз обошлось. А бывали годы, и довольно часто, когда мутной грязной водой подкатывала Кубань к Красному лесу горские снега, и тогда серебряный трезвон колоколов деревянной церкви натужно, призывно бил тревогу, разливался по станице, долетал до дальних кошей, сзывая на сборную площадь. Стар и млад подымались тогда, запрягали подводы, бросали на них топоры, вилы, лопаты, все имевшиеся под рукой мешки и чувалы. Всем миром отправлялись к Красному лесу и дальше, за него. Добирались уже по воде, и вот там начиналась борьба, отчаянная, лихорадочная битва с наводнением. Рубили в ближнем лесу хмыз[1], подвозили его к прорвам, вбивали, стоя по пояс в воде, колья, делали плетни, набивали мешки песком и землей, бросали в эти прорвы, пока те не успокаивались. Вода поступала через низкий берег все напористей, затопляла стоявшие стеной хлебные поля. Тут и там плыли копны сена, потом вдруг переворачивались, на глазах превращались в большие разорванные клочья на плоской водной поверхности.

Вдоль невидимого теперь берега Кубани копошились люди в холодной до боли в костях воде. Крики детей, плач и гомон баб дополняли картину сутолоки и неразберихи. Больше всех страдали, конечно, те, чьи нивы оказались на низких местах в роковом соседстве с покатым берегом. Где тонко, там и рвется! В такое время хутора и сады и без того обделенных при нарезке земли казаков можно было узнать разве что только по верхушкам деревьев да беленым трубам и гребешкам крытых камышом хаток.

В такие тревожные дни нередко можно было услышать причитания и плач. Оплакивали утопших. Тонули и в другие дни после наводнения, особенно дети. Случалось это горе уже тогда, когда большая вода спадала, оставляя огромные лужищи в балках и падинах. Тут же плескались гуси, перемежаясь с детворой, брошенной без присмотра. И редко случалось, чтоб кому-то из особо удачливых выпадало счастье подстеречь отставшую от ушедшей воды рыбину…

Помимо молвы и всего, что сохранилось в памяти редких теперь старожилов о самой станице Ивановской того времени, когда родился Павлуша Лукьяненко, есть сведения и о более ранней поре, той самой, когда еще первые запорожцы заселяли кубанскую землю.

Чтобы такие богатые рыбой, солью и дичью места, к тому же еще никем и никогда не обжитые, да были не-знакомы запорожцам ранее того часа, когда в Петербурге им наконец подписали в конце июня документ на право владения кубанскими землями, — в то трудно поверить.

Кошевой атаман Захарий Чепега спешил, посылая ранней весной премьер-майора Мокия Гулика для рекогносцировки на Тамань. Заполучена желанная грамота, и через месяц, в августе того же года, запорожский полковник Савва Леонтьевич Белый усаживает более трех тысяч казаков на полсотни байд, и вся команда отправляется в нелегкий путь. Капитан бригадирского ранга Павел Васильевич Пустошкин должен был способствовать благополучному приплытию к таманскому берегу, что и совершилось 25 августа 1792 года.

Затем из-за Буга, где укрылись запорожцы от царских немилостей, в самом начале сентября отправляется другая партия казаков. Предводительствуемые самим Захарием Чепегой, они направляются через Дон к Ейскому городку. Прибывших к концу октября пеших и конных, обоз и войсковое правительство застигла скверная погода. Потому и сообщил Чепега таврическому губернатору С. С. Жегулину, что они решили «на зимовлю расположиться по левую сторону реки Ей».

Как только весна окончательно утвердилась в округе и можно стало ночевать в пути под открытым небом, 10 мая 1792 года часть конной команды во главе с атаманом Чепегой снимается с зимней стоянки и продвигается вверх по течению Кубани к Усть-Лабинскому редуту. Отсюда казаки будут просить соизволения высшего начальства указать то место, где следует основать первый кордон Кубанской пограничной стражи. Так возникли в десяти верстах один от другого казачьи кордоны, в каждом из которых разместился гарнизон в пятьдесят человек под началом одного старшины. Уже к июню того же года были заложены десять кордонов и главный из них — Ореховатый, где поселились сто пятьдесят три казака. А в скором времени неподалеку от кордона заложили крепость и град Екатеринодар.

Через три дня по возведении кордонов Чепега отправляет рапорт таврическому губернатору, где отмечает, что казаки, не теряя «к домостроительству нынешнего удобного времени, заводят свои воинские селения по-над рекою Кубаном… между коими повыше Казачьего ерка верст за пятьдесят и главный войсковой град…».

Непуганая дичь, тараща глаза на воздвигаемые сооружения, сторонилась звона топора и визга пилы. Таились под кустами тернов фазаны и зайцы, дрофы, припадая к земле и замирая, прерывали свой бег, натыкаясь на следы человеческих ног. И только седобородые ковыли султанами развевались как ни в чем не бывало посреди нетронутых девственных трав, горделиво не замечая перемен.

Так начиналось утро кубанской казачьей истории, ее хлопотная, полная надежд и опасностей пора…

[1] Хворост (кубанск.).