— Она была животным-спасателем. Одно из ее крыльев не работало. — Я даже не знаю, почему я рассказываю ему эту историю, или почему все еще вижу, как она бегает по дому за Иден, выпрашивая изюм, чернику и гранулы собачьего корма. Она тоже могла говорить, но у нее была только одна фраза, которую она извлекла из своей прошлой жизни: «Не смей, не смей». — Она пугала меня до смерти, — ловлю я себя на том, что говорю Клэю. — Я думала, она может читать мои мысли.
— Конечно, она могла, — говорит он, не колеблясь. — Все птицы телепаты.
Каким бы странным ни был Клей, он мне немного нравится, этакий временный изгой-хиппи, живущий под брезентом в Ротари-парке, но думающий о горах или Ватерлоо, не совсем в этом мире или в каком-либо другом.
— Где твоя Ленор сегодня вечером?
— Возвращается в палатку. Наверное, мне стоит пойти и сообщить ей, что с тобой все в порядке. Она очень беспокоится.
— Прибой на самом деле не самое опасное сейчас, Клэй. Тот, кто похитил эту пропавшую девочку, может разгуливать среди нас.
— Меня бы не удивило, если бы это было так. Такой маленький городок, как этот. Все, что угодно, может происходить прямо по соседству, и ты никогда не узнаешь.
Уже второй раз за несколько минут он напоминает мне Хэпа.
— Тогда к кому бы ты присмотрелся повнимательнее? В качестве подозреваемого?
По его лицу скользит выражение, которое трудно прочесть в темноте. Но потом я ставлю его на место. Я отношусь к нему серьезно, и он польщен.
— Думаю, ко всем. Не думаю, что это похоже на фильмы. Какая-то пятница, Тринадцатое число. Держу пари, снаружи он выглядит как мы. Все по-настоящему страшные вещи находятся внутри, где, вероятно, их никто никогда не видел.
Это хорошее понимание.
— Тебе следовало стать детективом, — говорю я.
— Может быть, я работаю под прикрытием, — отвечает он, ухмыляясь. Затем он оглядывается через плечо, мимо круга света, отбрасываемого уличным фонарем над головой, на длинную темную улицу. — А вот и она.
— Ленор?
— Нет, твоя собака.
— 33-
Мне было шестнадцать, когда Иден заболела, в начале моего шестого года с ними. Сначала ее симптомы сбивали с толку: тошнота, головокружение и ночная потливость. Ее врач сказал ей, что это менопауза, и она пройдет.
— В задницу менопаузу! — Однажды вечером Хэп разразился гневом за ужином, пока Иден ковырялась в своей тарелке. — Ты похудела на сорок фунтов!
Он редко повышал голос, потому что в этом никогда не было необходимости. Иден заметно расстроилась, и Ленор тоже.
— Не смей, не смей! — предупредила она со своего стула.
Я знала, что вороны могут быть такими же умными, как попугаи, но Ленор была более чем умна. Казалось, она легко читала наше настроение и чуяла страх. Я переводила взгляд с Хэпа на Иден и обратно, жалея, что не могу почувствовать, что происходит в теле Иден, или что она может. Что на этот раз она может появиться в своих собственных снах.
— Я вернусь, — пообещал Иден Хэпу. — Я заставлю его дать мне что-нибудь.
— Я пойду с тобой, — сказал он, ничуть не успокоившись. — Посмотрим, хватит ли у этого доктора наглости нести ту же самую невнятную чушь, когда я нахожусь в комнате.
Но хватило.
* * *
Прошел целый год, прежде чем мы узнали, что у Иден рак эндометрия. В ее последний удачный день мы отправились в Пойнт Кабрильо и стали искать китов. Мы принесли шезлонги, горячий кофе и одеяла для наших коленей. В тот день было очень ветрено, ветер выбивал миллионы трещин на поверхности залива.
— Если бы я была какой-нибудь водой, — сказала Иден, глядя вдаль и вдаль, — я бы хотела быть этим океаном.
Ты уже такая, хотела я сказать ей. Ты — все, что я вижу.
Эти часы, проведенные вместе, казалось, длились целую вечность. Мы насчитали шесть горбатых.