Босиком по Нью-Йорку: читать начало книги онлайн

В моей голове начинают мелькать воспоминания о дворцах Петергофа, кружится карусель титулов: бароны остзейские, графы Трубецкие, князья Долгоруковы... Неожиданно словно раздается стук печатной машинки и скрипучий голос диктует: «Крым должен быть взят любой ценой. Ульянов-Ленин»...

— Извините, я сейчас занята, зайдите, пожалуйста, ко мне попозже.

***

В священнике есть нечто необычное, в самом факте его существования на Земле. Думаю, даже у отпетого атеиста где-то на краю под- или сознания существуют некий мистический страх и благоговение перед представителем духовенства. Наверное, это объясняется тем, что к Тому миру священник ближе, чем мы, простые смертные. А перед миром иным все мы в большей или меньшей степени испытываем трепет.

— О себе, собственно, рассказывать нечего, — отец Александр подливает в чашки чай. Ставит чайник на деревянную подставку, трогает его рукой. Его большая грубая ладонь вовсе не похожа на ладонь пианиста или скрипача. — Управляю этой обителью уже сорок лет. Здесь, думаю, и умру. Конечно, порою хочется вернуться в Россию, но, видимо, так угодно Господу, чтобы я был здесь. Да и могу ли я все оставить?

Мы встаем из-за стола, проходим коридорчиком и, открыв дверь, попадаем в церковь.

Тишина. К запаху ладана примешивается запах хвои. В красных чашечках плавают тусклые огоньки. Щелкает выключатель, и церковь заливает ярким светом.

— У нас здесь бесценные иконы, — говорит священник. — Вот на полотне изображен преподобный Серафим Саровский. Этот холст — единственный, написанный при жизни святого. Полотно из Оптиной Пустыни сначала доставили в Киев, а после революции перевезли в Германию. Видите, прожжено в центре холста — это след от американской зажигалки, упавшей во время бомбежки в церковь в Берлине. А вот след от удара штыка красноармейца на иконе преподобного Иоанна Тамбовского. У икон свои судьбы, свои раны...

Выходим из церкви. Дождь почти закончился. Подходим к невысокому зданию. Это мастерская. Здесь пахнет машинным маслом и свежевыструганным деревом. Вокруг станки: сверлильный, токарный, фрезерный — настоящий цех. В углу белые могильные кресты.

— Постоянно нужно что-то ремонтировать, а вызывать мастеров дорого. Вот и приходится все делать самому, — священник открывает ящики, набитые сверлами, резцами, гаечными ключами. Сейчас, в окружении этих станков, он выглядит так же естественно, как в церкви среди икон.

— Вы крестите, венчаете, отпеваете, управляете монастырем, вдобавок еще и строгаете кресты и сверлите трубы. Когда же вспоминаете про Бога?

— Когда молотком палец ударю, тогда и вспоминаю, — шутит отец Александр.

...А может, не нужно никаких фокусов? Может, нужно обучиться самому главному — ЛЮБВИ, а все остальное приложится?

***

Каждый волосок на голове Елены Петровны аккуратно уложен. Годы ее несколько ссутулили, но у баронессы каким-то чудесным образом сохранилась стать. Объяснить это сложно — надо видеть. Точный возраст женщин называть не принято, потому достаточно сказать, что баронессе Врангель уже за девяносто. В Ново-Дивееве она живет десять лет.

— Вы слышали? Наших опять убили в Афганистане! — Елена Петровна берет в руки «дистанционку» и уменьшает звук телевизора.

— Слышал,— киваю, на ходу сообразив, что «наши» в данном случае — это американцы.

Дочь барона Врангеля после взятия Крыма покинула Россию; жила в Бельгии, потом, выйдя замуж за американца, переехала в США.

— Елена Петровна, вам никогда не хотелось вернуться в Россию?

— Нет, никогда, — качает головой и, не дожидаясь расспросов на эту тему, продолжает: — Я помню, когда мы отплывали из Новороссийска, красные подвозили к берегу телеги с расстрелянными и сбрасывали трупы в море. Был сильный ветер, ураган. Одну телегу сорвало с причала и вместе с лошадьми швырнуло в воду. Это было ужасно... А еще всю жизнь перед моими глазами — виселицы, на которых висели царские офицеры с содранной кожей. Вы бы после этого захотели вернуться?

— Вы помните, как скончался ваш отец?

— Конечно. Ему тогда было 48 лет. Отцу прислуживал денщик Александр. Как-то денщик привел к нам в дом мужчину и, представив своим братом, испросил разрешения ему переночевать. Наутро оба скрылись, а отец вскоре заболел туберкулезом. Выяснилось, что тот мужчина был агентом НКВД, он подсыпал отцу в еду туберкулин. Отец мучительно умирал четыре месяца. Когда его везли хоронить в Сербию, на каждой заставе встречали почетные караулы. Процессию сопровождал князь Куракин.

— Есть ли сегодня продолжатели рода Врангелей?

— У двух моих родных братьев, к сожалению, детей нет. У меня — дочь, которая носит фамилию мужа. Род Врангелей оборвался. Я имею уже трех внуков, одну внучку и двух правнуков. К сожалению, никто из них русского языка не знает.

На стенах комнаты, где живет Елена Петровна, висят иконы, фотографии матери, портрет отца, где барон Врангель изображен в казачьей форме.

— Этот портрет написан незадолго до того, как отца отравили. Помню, в дом пришел художник Кузьмин, стал просить, чтобы отец ему позировал. Отец не любил ни фотографий, ни портретов, но неожиданно согласился: «Даю вам два часа времени. Пишите!» — сказал он художнику. Портрет получился прекрасный: отец здесь молод, красив, полон сил... А вот этой иконой он меня благословил перед смертью.

Елена Петровна посматривает на часы:

— Извините, вот-вот должен приехать внук с невестой, мы собираемся в путешествие… В другом месте я бы сегодня жить не смогла. Если бы не Ново-Дивеево, давно бы умерла, — говорит она на прощанье.

***

Вечереет. Последнее, что я должен успеть увидеть хоть мельком, — кладбище. Шлепаем по влажной траве. Впереди — кресты, кресты, кресты. Здесь похоронено около шести тысяч православных. Над многими могилами горят красные лампады.