Босиком по Нью-Йорку: читать начало книги онлайн

В этот вечер не было традиционных для таких случаев речей. Разговаривали вполголоса, вспоминая ушедшего таким, каким он был в житейских мелочах.

— Думаю, что говорить о значении фигуры Бродского и о значении его поэзии — это включаться в огромный хор. Ничего не имею против этого, но мне хочется вспомнить его с человеческой стороны, — рассказывает писатель Игорь Ефимов. — При всей его устремленности вверх, при его любимом выражении «Брать ноты выше», при таких вещах, как, скажем, «Осенний крик ястреба» с его падением в эту леденящую бездну, он был чуток к беде, горю самого простого человека. Его строчка «Только с горем я чувствую солидарность» — это не только красивые слова. Из эпизодов такого плана мне вспоминается осень 64-го, когда Иосиф был в ссылке. Мы с поэтом Яковом Гординым приехали его навестить. Везли, конечно, продукты, выпивку, теплую одежду на зиму, книги. Иосиф же почему-то заказал привезти побольше самых разных лекарств. Мы встревожились: зачем ему столько лекарств? Но когда прожили у него в избе дня три, то всё поняли. Это была бедная деревня Норинская, до станции — двадцать километров, аптеки нет. Иосиф раздавал старым, больным людям лекарства. Для местных жителей он стал как бы местным фельдшером. В подобной роли я видел его не раз. Он был невероятно отзывчив к молодым поэтам. На моей памяти не было случая, чтобы он высокомерно отбросил, не прочитал, не познакомился с присланными стихами неизвестных поэтов.

...Музыка продолжала звучать, и, несмотря на столь поздний час, в «Русский самовар» продолжали приходить друзья и поклонники поэта, те, кого горе созвало сюда из разных городов, штатов, стран.

— Когда он сюда зашел в последний раз, — вспоминает Роман Каплан, — все было как обычно: мы сидели за столиком втроем — Иосиф, Миша Барышников и я. Шутили, рассказывали анекдоты. Мы говорили с Иосифом насчет врача, ведь в последнее время у него были очень серьезные проблемы с сердцем. Но ничто не предвещало, что может случиться непоправимое. Он попросил альбом, в котором мои друзья оставляют рисунки или пожелания, и написал экспромт:

Зима. Что делать нам в Нью-Йорке?

Он холоднее, чем луна.

Возьмем себе чуть-чуть икорки

И водочки на ароматной корке –

Погреемся у Каплана.

***

Жуткий день. И не только для всей России. Поэтов такого масштаба сегодня мало. Умер очень честный, принципиальный человек.

1996 г.

ГЕРОИН ДЛЯ КРИШНЫ 

У нее все хорошие и добрые. И мама, и подруги, и наркодилер, и психиатр. Она уверена, что все люди чудо как хороши, а зло если и существует, то исключительно в виде порошка, который называется героином. И пока что Лена (назовем нашу героиню так) живет в каждодневной борьбе с ним.

Сегодня Лена понимает не очень многое из того, что полагается понимать молодой женщине в двадцать пять лет. Скажем, ее пока абсолютно не тревожат вопросы учебы и работы, она не думает о создании своей семьи. Да и стоит ли беспокоиться о таком далеком будущем? Ведь не сегодня-завтра может случиться непоправимое: Лена не выдержит и зайдет к подруге. И, как это уже бывало раньше, закричит прямо с порога: «Светка! Не могу больше! Хочу героин!» И тощая Светка аккуратно высыплет из кулечка сероватый порошок и достанет шприц. И тогда Лену в лучшем случае ожидает процедура детоксификации в госпитале, в худшем — могила на самом дешевом кладбище Нью-Йорка. И Лена это понимает.

У нее относительно хорошая память, если учесть, что она употребляет наркотики пятый год. Конечно же, никогда не забыть черных кошек, которые кусали ее, когда она впервые в жизни выкурила сразу две сигареты с марихуаной. Это случилось еще в Питере, когда она была студенткой филологического факультета университета. Ее стошнило, а потом в ее снах долго противно мяукали черные кошки.

— Это было отвратительно! Это не тот «хай» (то же, что и кайф. — Авт.). Тогда я еще не подсела, только изредка покуривала, — Лена отбрасывает прядь волос со лба.

Она сидит в кресле напротив меня. В ее жестах сохранилось что-то детское. Наверное, когда-то у нее было красивое, по крайней мере, приятное лицо. Сейчас это — размытое пятно с тусклыми маслянистыми глазами. Она неестественно худая. Глядя на бледную кожу ее тощих рук, испытываешь чувство неловкости, словно ненароком увидел что-то недозволенное...

***

Его звали Рэй. Этот тридцатилетний американский миллионер, путешествуя по России, остановился в Петербурге. Там он познакомился с Лениной подругой Светой. После головокружительной недели с шампанским и прогулками по Петергофу Рэй пригласил подружек к себе в Калифорнию. Переправку дочери за океан взяла на себя Ленина мать, занимающая высокий пост в Управлении внешней торговли. По своим каналам мать оформила дочери и ее подруге визы.

— Мама, я же еду туда только на зимние каникулы, зачем мне столько? — спросила Лена, принимая из материнских рук пять тысяч долларов.

— Поезжай, дочка, может, там найдешь свое счастье.

Утром в заснеженном нью-йоркском аэропорту подруг встретил Рэй. Сели в его машину.

— Закурим, — предложил Рэй, протянув сигареты с марихуаной.

...Они жили в Лос-Анджелесе в доме этого молодого лысеющего миллионера. Лена помнит ящики огромного комода, доверху набитые кульками с тонко нарезанными волокнами. Рэй любил только две вещи: марихуану и телевизор. Они втроем курили, смотрели телевизор, слушали музыку. Но девушкам было скучно. Лишь однажды им удалось вытащить обкуренного миллионера во Флориду.

— Это было прекрасно! — на лице Лены вдруг появляется нечто похожее на выражение. — Мы вышли на его яхте в открытый океан, ловили рыбу, купались. Но Рэй становился невыносимым психом. Он нас не отпускал ни на шаг из своего дома. Он все больше боялся, что мы его сдадим полиции. И я сбежала в Нью-Йорк.

В Нью-Йорке при ее знании английского языка и приятной внешности устроиться официанткой в бар не представляло сложности. Ирландцы, хозяева бара, прощали новой работнице некоторые недостатки, скажем, ошибочно выданную сдачу или неправильно принесенное блюдо. Искусителем стал чернокожий повар, которому понравилась эта русская миловидная блондинка. Ухаживая, он предложил ей понюхать белый порошок.

— Это был настоящий «хай», и я подсела.

Через несколько дней кайф от порошка ощущался сильнее. А еще через месяц, придя в бар, она уже умоляла того негра дать ей кокаин. Сама того не подозревая, Лена становилась наркоманкой. Но тогда еще считала, что просто хочет поймать кайф.

По утрам ее тело было сковано и разбито, приходило чувство удрученности. Чтобы как-то себя восстанавливать, Лена покупала водку. После выпитого становилось лучше. Вскоре ее уволили из бара. Все деньги уходили только на кокаин и водку. Она постоянно находилась в неестественно возбужденном состоянии. Не хотелось ни спать, ни есть, ни сидеть на месте. Танцевать! Она шлялась по ночным клубам Манхэттена, напивалась до беспамятства, выпрыгивала на сцену и танцевала полуголой. Придя домой, снова нюхала кокаин...