Десять: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вадимыч коротко и сразу обрисовал пару возможных вариантов Пашиного сорокалетия:

– Или ты сопьёшься, или тебя через десять лет забудут и променяют на десяток таких же, как и ты, молодых, ярких и талантливых ребят. Нужно что-то думать, и вкладываться в серьёзный бизнес, пока у тебя есть деньги, силы и знакомства. Есть одна новая тема в пиаре, еще практически не раскрученная, – это «межкультурные связи». Паша понимающе кивал головой, – ко всему, что было связано с культурой Пашу тянуло и влекло.

Он согласился.

Его задачей стало обслуживание важных общественных и местами даже политических мероприятий: сбор и управление несколькими общественными движениями, которые он быстро собрал под свои «околокультурные флаги». Задача движений, собственно состояла в том, чтобы «двигаться»: собираться и идти, выкрикивая лозунги, или же ходить туда-сюда перед зданием местной администрации, показывать журналистам плакаты и, напрягаясь лицом, гневно, но артистически, чего-то требовать. Требовали всего и побольше: рост стипендий, зарплат, увольнения администрации, наказания депутатов, в другой раз – наказания других депутатов и увольнения очередной администрации. Времена менялись, лозунги в принципе оставались теми же: долой, руки прочь, не допустим, единая и неделимая, нельзя, не давать, не пускать, посадить!

Паша как-то шутил в мастерской, когда получал готовые транспаранты к митингу: мол, нужно просто оставить место пустое, чтобы дописывать, чего «долой», кого «посадить». Митинги проходили успешно, заказчики были довольны, журналисты сновали где-то рядом, чтобы запечатлеть требования трудящихся и общественности, а после митинга, в автобусе или в машине, Паша устало выдавал конверты руководителям движений, тем, кто собственно приводил эту общественность на «сходки». Самый большой и толстый конверт он, конечно, оставлял себе.

Эти общественные мероприятия Паше не сильно нравились, он ждал, когда Вадимыч подпустит его к настоящим «культурным связям», – здесь, в этих митинговых кричалках «культурой» вообще не пахло. Но к этому времени Вадимыч уже стал помощником депутата в Госдуме, уехал в Москву и лишь присылал к Паше посыльных с очередными заданиями и конвертами.

Денежные поступления от корпоративов, свадеб и клубов стали сокращаться, и Паше пришлось взяться за политбизнес серьёзно.

Так серьёзно, что он начал приобщать к новому делу своего старого друга, – Сашу Петухова, дела у которого обстояли совсем плохо.

4.

Саша Петухов, в отличие от Павла, не был таким обаятельным и за словом в карман лазил долго. На уроках он отвечал по требованию учителя, был послушным и молчаливым парнем, редко перебивал взрослых, хотя вместе со всеми любил посмеяться над пашиными шуточками, но всё-таки получил на выпускном аттестат с отличными оценками. А ещё Саша рисовал…

Правда, учёба в художественной школе не дала ему ровным счётом ничего: проучившись три года и нарисовав десяток пейзажей и натюрмортов в один прекрасный день начавшейся взрослой жизни (в классе десятом) он имел неосторожность пригласить к себе домой незнакомую ему очень красивую девушку.

– А это что за мазня? – сходу спросила девушка, глядя на его картины, заботливо вставленные в дорогие рамы.

– Это не мазня. Это… художник такой, – не хватило сил у Саши признаться. Вечером все картины были выброшены на свалку, к великому огорчению матери, которая очень хотела, чтобы именно Саша унаследовал талант своего деда-скульптора. Но он был непреклонен, – вместо мольберта купил бас-гитару, часами сидел, бубнил что-то себе под нос, наигрывая аккорды и пассажи, пропадал в домах культуры на репетициях какого-то ансамбля и больше красок и кистей в руки не брал. Хотя, в отличие от Павла, мог отличить работы художника Репина (как же, как же, такая фамилия!) от кисти Юона. Да и вообще он неплохо разбирался в живописи, – было у него чутьё и вкус, которому, видимо, нужно было созреть до определённых лет.

Закончив школу, Саша так и не смог определиться с тем предметом, который был больше всего интересен ему. Он не стал поступать в институт, сдал документы в какой-то техникум, который был рядом с домом и целыми днями напролёт осваивал навыки компьютерного дизайна, благо какой-то культурный багаж всё-таки в нём имелся. Благодаря хорошим связям Сашиной матери в городской администрации и трёхлитровой банке чистого медицинского спирта, Сашу быстро взяли на работу в… пожарное депо.

Пожарники давно искали художника-дизайнера, который бы рисовал схемы эвакуации из зданий и противопожарные плакаты. Сашу это не увлекало, но приносило приличные деньги. Знал бы Саша, сколько денег берут пожарные инспектора у клиентов, за отсутствие этих злополучных схем эвакуации, – он бы рисовал их на дому, минуя пожарную часть. Однако «противопожарный художественный бизнес» работал уверенно, схемы «пеклись» словно горячие пирожки, а эвакуировать граждан из горящих домов без этих схем было строго-настрого запрещено.

Саша втайне мечтал о чём-то более художественном, но улыбающиеся граждане с противопожарных плакатов каждый день смотрели на него, глупо полуоткрыв свои красивые и пустые глаза.

И вот пришёл день, когда Саша узнал, что у них в городе существует и прилично функционирует настоящая художественная галерея, которая собирает старые советские плакаты, этикетки, различные артефакты старого советского стиля. Однажды, Саша, собрав всё, что было свалено в старом ржавом шкафу пожарного ведомства, прибыл в галерею, чтобы наладить… сотрудничество. Нет, не денег хотел он! В нём по-прежнему говорил художник, который умел восторгаться прекрасным и составлять, комбинировать это прекрасное в «пиратском» нелицензионном фотошопе, создавая некий вполне приличный образец пропаганды.

Содержимое пожарного шкафа сильно заинтересовало устроителей галереи, да так, что они пригласили Сашу к совместной работе. В его задачу теперь входила подготовка материалов галереи и выставок. С сильно пьющими, но честными пожарниками Саша распрощался раз и навсегда.

Теперь Саша работал в настоящей галерее, – прозрачном здании из стекла и бетона в центре города и был рад, что нашёл применение своим художественным талантам. Однако таланты его тут не сильно требовались, – ему нужно было обзванивать музеи и выставки, и договариваться (в смысле – просить) о месте для размещения экспонатов. В свободное от работы время Саша изучал развешенные по стенам галереи инсталляции, оставшиеся от прошлых выставок. Среди них были интересные и совсем неожиданные, например, картина «Синие арбузы», огромное полотно под названием «Дважды-два-пять», инсталляция «Сбор металлолома в школе номер два», «Школьник, зевающий на уроке «Основы православной культуры» и другие подобные шедевры нового российского авангарда.

В первых числах марта началась подготовка к очередной выставке, но в околохудожественные детали Сашу с первого раза не допустили, а то что получилось в конце, стало для него самого большим открытием.

Выставка была посвящена какому-то важному надвигающемуся политическому событию и называлась «Полная Жэ». На плакате, посвящённом открытию этой выставки, было нарисовано именно то, что было указано в названии – причём, крупно и натурально. Так сказать, красок не пожалели…

Саша долго пытался понять, что преобладало в подобном художественном творчестве, – желание быть ближе к реализму или дешёвому «популизму» (красивая игра слов!), смелость или простая, далеко не художественная, человеческая глупость.

По мнению руководителей галереи, именно таким названием они пытались привлечь внимание к каким-то важным проблемам общественности. На площадке были выставлены экспонаты: огромная карта Российской Федерации в виде той же самой части тела, указанной в названии, огромные фаллоимитаторы с гербами наверху, якобы, олицетворяющие стремление великой державы дать всему народу максимальное удовлетворение, раздав права и обязанности, бочки со слезами, как символ человеческого страдания и терпения, пародии на иконы и священные книги, – словом, всевозможные и немыслимые символы и артефакты, которые безудержное и пошлое художественное воображение устроителей выставки только смогло выдумать и вместить.

Поговаривали, что сам Михаил Иосифович, директор выставки, утвердил название и концепцию. Вечером, на банкете по случаю открытия выставки, директор, по-дружески похлопывая Сашу по плечу, медленно подбирая слова, отвечал на его неприятные вопросы: «Понимаете… молодой человек… чем больше споров… тем значительнее… само явление, о котором… так много говорят».

«Вот, значит, как видят главную задачу современные художники», – думал повзрослевший за один день Александр Петухов. С Сашей никто не спорил, да и он никому ничего не доказывал. И уже не так странно было ему, когда на второй день выставки вход перегородили какие-то люди, бородатые и с большими настоящими, православными иконами: они хотели закрыть выставку раз и навсегда и протестовали против экспонатов, оскорбляющих чувства верующих.

О том, что такое чувства верующих, Саша знал приблизительно, а в целом – вообще ничего не знал. Да он и не пытался спрашивать: день открытия Саша помнил плохо, потому что церемония открытия плавно перетекла в накрытые столы, в затем – ещё в более тесную компанию близких к «искусству». Сам Михаил Иосифович, после тринадцатого-четырнадцатого тоста за будущее галереи, мягко и нежно обнимал Сашу, то и дело пожимая ему руки своими влажными ладонями, грезил о новых проектах и обещал ему хорошие гонорары. Где-то в конце празднования директор мимоходом вспомнил, что финансирование выставки он сумел организовать из средств федеральной программы «Культура России».

– Наша русская культура действительно разная, и мы должны не скрывая этого, донести людям, которые этого ещё не знают… – добавлял он к своим аргументам, в которые и так все верили, потому что знали широкий круг знакомств такого известного человека. В кулуарах говорили, что он знаком с самим… но фамилию назвать боялись, и лишь только многозначительно кивали головами.

Выставку «Полная Жэ» всё-таки запретили через неделю, руководство галереи куда-то неожиданно пропало, а количество публикаций о разгоне выставки и демонстрации православной общественности обошли дважды все газеты города, – можно было бы праздновать победу над чем-то, но понять, над чем именно праздновать победу было трудно. Одни газеты обливали грязью устроителей галереи, другие – обливали тех, кто был против.

Спустя несколько дней после той злополучной выставки к Саше приехал православный священник из Покровского храма, отец Роман. Саша был крайне удивлён, когда на выходе с работы, его ожидал настоящий «батюшка» в облачении и в кожаной куртке поверх рясы. Саша видел священников лишь несколько раз в жизни, и помнил, что крестили его в далёком детстве, когда ему было то ли пять, то ли шесть лет. Помнил он это какими-то урывками… где-то под Тамбовом… в далёкой деревне, где он жил летом с бабушкой, гуляя целыми днями босиком по теплой траве, наслаждаясь ласковым солнцем.

Крестили его в местной деревянной церкви, больше напоминавшей тогда какую-то сказочную избушку, – так тепло и уютно было там. Но воспоминания о той церкви-избушке уже давно выветрились: не осталось фотографий, не стало любимой бабушки, не осталось почти и самих воспоминаний. Всё, что он помнил – это ослепительно яркое солнце, которое било в глаза, отражаясь от золотых куполов церкви.