Мирович не произнес ни слова; в глубоком молчании быстро надели ему ручные кандалы.
Бередников приказал двадцати конным гренадерам переправиться через Неву, назначил над ними для команды офицера и, еще раз напомнив своему временному заместителю о величайшей бдительности, направился к наружным воротам крепости.
Лошади гренадер находились уже на пароме; пять человек должны были сесть в лодку командира вместе со связанным Мировичем; гребцы были заняты отвязыванием цепи. Взволнованный комендант приказал посадить в лодке Мировича между двух гренадеров; сам он сел против пленника — весла погрузились в воду, и, прорезая волны, лодка последовала за паромом с лошадьми и солдатами, уже достигшим середины реки.
XXIX
Жизнь при дворе текла своим обычным чередом среди всякого рода развлечений. Императрица устраивала в Эрмитаже маленькие вечеринки, которые раз или два в неделю чередовались с большими придворными празднествами, где вельможи, соревнуясь, демонстрировали вовсю свой сказочный блеск. Но по временам на них получали свободный доступ, без всякого приглашения, также и простые горожане, однако лишь при условии появления в костюмах, предписываемых придворным этикетом.
На этих общедоступных собраниях императрица свободно и непринужденно расхаживала среди по большей части незнакомой ей публики, с благосклонной снисходительностью обращалась к некоторым из них, спрашивала их имена, интересовалась их делами, и даже Потемкин, который был постоянно вблизи нее в ожидании приказаний, при подобных обходах должен был следовать в порядочном отдалении, чтобы никоим образом не мешать свободному доступу гостей, толпа которых то приливала, то снова убывала. Лицо государыни сияло беспечным весельем, ее разговор был оживленнее, чем когда бы то ни было; к тому же она умела с одинаковыми мастерством и уверенностью сказать какому‑нибудь ремесленнику грубое и крепкое словцо по–русски и соперничать с Дидро в остроумных афоризмах и тонкой игре французских слов.
В то время не было ни телеграфа, ни прессы и никто не осмеливался распространять неблагоприятные вести по, императорской почте, поэтому население Петербурга и не подозревало ничего об опасном положении Румянцева на турецких границах, равно как о возраставшей опасности, которой угрожал из яицких степей пугачевский бунт; а солидные коммерсанты, получавшие через своих агентов случайные вести из южных областей, естественно, говорить остерегались.
Несмотря на это внешне веселое спокойствие, императрица испытывала боязливое беспокойство и томилась под гнетом забот; ей необходима была вся ее чрезвычайная сила воли, чтобы удержать улыбку на губах и гордую уверенность во взоре, так как в действительности положение было Довольно опасно, и никто так ясно, как она сама, не сознавал той опасности, которая угрожала ее непоколебимому могуществу и влиянию при всех европейских дворах. Если бы Румянцев был разбит или ему пришлось отступить перед превосходящими силами турок, если бы он не одержал решительной победы и не добился заранее намеченных условий мира, то рассеялся бы ореол непобедимости русского оружия — и Екатерина Алексеевна была бы вынуждена отказаться от Польши. Это грозило бы уничтожением всех смелых планов относительно присоединения польских провинций и учреждения продолжительного протектората над Речью Посполитой. Угроза этому уже существовала: достаточно было ухода войск, которые Салтыков повел к турецким границам — и враги России вздохнули бы и напрягли все свои силы, чтобы избавиться от давления. А раз русская политика сделала бы такой решительный шаг назад, то с ее влиянием в Европе уже было бы покончено; не было сомнения, что король прусский предусмотрительно отступит, что Австрия, едва скрывавшая свою вражду и зависть, присоединится к Франции и что Англия потребует в качестве вознаграждения за свой союз значительных привилегий в русской торговле.
Не меньшая опасность грозила императрице и внутри империи. Пугачев совершенно подчинил себе далекие области на Урале; он даже склонил на свою сторону киргизских старшин. Его войска, которые он держал в строгой дисциплине, своею численностью уже далеко превосходили сто тысяч, и его конные отряды с каждым днем подъезжали все ближе и ближе к Казани, так что ее комендант все настоятельнее просил императрицу о подкреплении. Князь Голицын, который, собрав войска, выступил против Пугачева, понес чувствительное поражение и не был в состоянии приостановить дальнейшее движение Пугачева. Положение было тем опаснее, что еще были в полной силе впечатления, вызванные некоторым подобием русского парламента [23] в виде Комиссии для слушания «Наказа» по составлению нового уложения, которая была созвана императрицей за несколько лет перед тем в Москве. Все сословия империи — духовенство, дворяне, горожане и свободные хлебопашцы — должны были послать в эту Комиссию своих выборных, и это странное собрание, члены которого в большинстве не умели ни читать, ни писать и не имели ни малейшего понятия ни об общественной жизни, ни о правах общества, заседало в одном из огромных залов Московского Кремля. Желала ли императрица благодаря этой Комиссии снискать популярность в просвещенной Европе, думала ли она о том, что благодарность народа создаст противовес признакам тайного, но все заметнее проступавшего нерасположения, которое выказывало к ней, чужеземке, родовитое московское дворянство, — только она предложила на обсуждение этому замечательному собранию свой «Наказ», касавшийся составления свода законов. Хотя многие из депутатов едва ли имели понятие, что им делать на своих заседаниях, но вскоре в этой Комиссии обнаружился тот здоровый инстинкт, который живет во всех парламентских собраниях: при обсуждении «Наказа» императрицы стали раздаваться громкие голоса, требовавшие предоставления отдельным областям империи права определять размеры обложения, и, что было еще опаснее, некоторые громко требовали совершенного освобождения крестьян и уничтожения крепостного права. Весть об этих совещаниях Комиссии через тех же выборных достигла провинции, и благодаря этому обнаружилось заметно усиливавшееся брожение среди сельских обывателей, громко благодаривших государыню за то, что она лично пожелала выслушать мнение народа о законах; но в то же время дворянство угрожало противопоставить благим намерениям императрицы свои корыстолюбивые интересы.
Дело дошло до бурных сцен в Комиссии; большинство представителей помещиков–дворян грозно заявляло, что уничтожит всякого, кто осмелится поднять вопрос об их правах собственности над крепостными; беспорядок еще увеличился благодаря тому, что в лагере дворян граф Шереметев, богатейший помещик в России, стал во главе тех, кто стремился к реформе, и громко объявил, что лично он готов дать полную свободу всем своим крепостным. Волнения в глубине России, вызванные вестями о деятельности этой Комиссии, становились все опаснее, благодаря победоносному шествию Пугачева, так как и он объявлял в своих прокламациях об освобождении крестьян и уничтожении крепостного права. Если бы ему удалось подступить к Москве в ореоле победы над помещиками, против которых он энергично натравливал крестьян, предавая в их полное распоряжение, на жесточайшую расправу землевладельцев; если бы ему уда? лось овладеть первопрестольной столицей Российской империи и добиться там признания себя действительным императором Петром Федоровичем, то власти Екатерины Алексеевны был бы нанесен смертельный удар.
Разумеется, императрица обнародовала манифест, в котором объявила Пугачева обманщиком и государственным изменником и повелела подвергнуть его наказанию. Но этим пока исчерпывалось дело и для официального Петербурга, и для населения России. Сама же императрица вполне понимала, какой серьезный оборот принимало все это и какая опасность со всех сторон угрожала ее власти и основам ее царствования; а сознание, что иностранные дипломаты при дворе, а следовательно, и европейские кабинета были совершенно точно осведомлены относительно истинного положения, увеличивало ее заботы и огорчения.
Все эти заботы еще тяжелее угнетали Екатерину Алексеевну, потому что ей приходилось совершенно одной нести их и у нее не было такого преданного человека, перед которым она могла бы откровенно излить свою душу. Нередко с ее губ уже готово было сорваться признание или просьба о совете — в те минуты, когда перед нею стоял Потемкин и когда она смотрела на его прекрасное, осиянное лицо, но гордость и недоверие подавляли слова, рвавшиеся из сердца: Потемкин никогда не говорил с нею о государственных делах, у него на языке были лишь слова страсти и все его мысли, по–видимому, были исключительно заняты изобретением и устройством все новых и новых празднеств.
Императрица негодовала из‑за того на Потемкина: или он был ограничен, чтобы не видеть всех тех опасностей, которые надвигались, или у него был низкий образ мыслей, склонный использовать ее расположение в своих корыстных целях и тотчас же отвернуться от нее, когда наступит опасный поворот событий. При виде этого безразличия фаворита к ее заботам в сердце императрицы часто пробуждалось горькое чувство презрения, и, пожалуй, в конце концов она сочла бы его недостойным своего расположения, если бы не было столь властно обаяние его мужественной красоты.
И у Панина государыня не находила совета; он умел только упрекать Орлова, который своевольным перерывом переговоров при Фокшанах упустил благоприятное время для заключения мира с турками и не мог указать ей никакого другого исхода, кроме того, как прямо обратиться в Константинополь и, подкупив визиря, добиться у нового султана сносных условий мира. Лень и нерадение ее министра иностранных дел, который часто по целым неделям не читал поступавших депеш и был удобен только тем, что никогда не противоречил, теперь, когда она нуждалась в его мужественном и сильном содействии, становились для нее опасными.
Орлов, с тех пор как Потемкин был назначен генерал–адъютантом императрицы, избегал видеться с ней наедине, и хотя перед придворными ее обращение с ним нисколько не изменилось против прежнего, все же между ними вырастала весьма ощутимая стена отчуждения. Тем живее она вспоминала теперь о минувших временах, когда безумное мужество Орлова и его беспощадное презрение ко всякой опасности являлись для нее твердой опорой при всех затруднениях и препятствиях.
Долго гордость императрицы и мучительное чувство беззащитности боролись против неотвязного желания в эту минуту опасности призвать на помощь отвергнутого и уязвленного князя Орлова; но чувство самосохранения и беспомощное одиночество на так тяжело доставшемся и уязвимом со всех сторон престоле взяли верх.
Государыня получила новые тревожные вести о Пугачеве, а вместе с тем ей сообщали, что резкие требования созывавшейся ею Комиссии нашли чрезвычайно живой отклик в народе. По прочтении этих донесений Екатерина около часа беседовала с Дидро; последний неустанно твердил ей, что своей Комиссией она опередила все европейские державы, и прославлял ее великий либерализм; в то же время, по своему обыкновению перескакивая с предмета на предмет, он остроумно отзывался о новых произведениях французской литературы и высказывал свои оригинальные мысли относительно философских систем. Его лесть показалась государыне почти горькой насмешкой, его остроумная беседа была ей бесконечно безразлична и казалась ничтожной, и под влиянием этого разговора ее сердце еще больнее сжалось.
— Нет, — воскликнула Екатерина Алексеевна, когда наконец философ оставил ее одну, причем ей не нужно уже было сдерживаться и она вся тряслась как в лихорадке, — нет, так не должно продолжаться!.. Это мучение невыносимо; недостойно прятать, подобно страусу, голову от ежедневно возрастающей опасности. Неужели я в первый раз в жизни испугаюсь в своем собственном доме? Чтобы удержать власть над государством, мне необходимо прежде всего овладеть собою, как я всегда делала это.
Она дернула сонетку звонка и приказала пригласить к ней Григория Григорьевича Орлова.
В беспокойном ожидании императрица ходила взад и вперед по комнате, то тихо разговаривала сама с собою, то бросала взор на поступившие донесения, и никто не признал бы в этой мрачной женщине, с болезненно подергивавшимся судорогой лицом и с головой, поникшей на грудь, сияющей императрицы, еще накануне вечером в своем гордом и веселом спокойствии представлявшей собою центр самого блестящего в Европе двора.
Вошел Орлов. Вопреки обыкновению он был в полной парадной форме; казалось, что и своим внешним видом он хотел дать понять, что исполняет только повеление императрицы. После глубокого, церемонного поклона он остановился возле дверей и не проронил ни слова.
При его появлении государыня подавила в себе волновавшие ее заботы; спокойно и серьезно, с легкою принужденностью в тоне, она сказала:
— Мне нужно поговорить с тобою, Григорий Григорьевич, я нуждаюсь в твоем совете; садись сюда!
С этими словами государыня опустилась на кушетку рядом со своим рабочим столиком. Орлов, все еще не оставляя своей торжественно–церемонной манеры, придвинул к ней кресло.
— Мой совет всегда принадлежит моей императрице, и хотя вы, ваше императорское величество, и не требовали его давно, так давно, — с упреком в голосе добавил он, — что я почти и позабыл о том времени, когда я и на самом деле был первым сановником империи, тем не менее я всегда готов дать вам свой совет и предоставить вам свои услуги, так как уверен, что пробьет час, когда вам придется или вернуться к своим испытанным друзьям, или перестать быть императрицей.
Екатерина Алексеевна, по–видимому, пропустила мимо ушей последние слова Орлова.
— Следовательно, тебе известно то, что происходит, — сказала она, — тебе известны мои заботы, которые я вынуждена скрывать от всего света.
— Я знаю их, — ответил Орлов. — Бродяга Пугачев уже превратился в могущественного противника, он продвигается к Москве, и если он победоносно вступит туда, он может возложить на себя в Кремле императорскую корону. — Екатерина вздрогнула и напряглась, когда Орлов беспощадно, всего в нескольких словах, обрисовал суть всех ее забот. — Вы видите, ваше императорское величество, — продолжал он с горькой усмешкой, — что я все еще умею читать в вашем сердце и зорко наблюдаю за судьбами империи.
— Опасность видят и враги, — сказала Екатерина Алексеевна, — и пожалуй, зорче всех; от друга же я жду, что он встретит вместе со мною опасность и поможет победить ее.
— От друга! — возразил Орлов. — Разве я еще друг Екатерины? Кажется, я лишь слуга императрицы?